Теотль Сухоруков

Меня не вызывали из ямы. А вонючая мазь оказалась эффективной: раны горели огнем, но следов воспаления не было. Кормили меня редко, но обильно – так что даже клейстер потихоньку восстанавливал силы.

Оказалось: даже так тоже можно жить.

Я промыслил последнюю мысль и тут же яростно залепил себе пощечину. Нельзя! Ни за что нельзя жить так!..

Правда, через два дня в мою яму снова спустили бревно с зарубками. И весь ужас, упиханный заботливым разумом на максимальные глубины памяти, моментально всплыл на поверхность.

Я забился в дальний угол ямы, бормоча:

– Амо… Амо… Амо… Амо… Амо…

Пришлось страже спускаться вниз, залепить мне несколько крепких затрещин, чтобы я перестал брыкаться и кусаться, и силой выволочь наверх. Мои подозрения оказались небеспочвенными: меня снова ждал столб для истязаний. И в этот раз всё было во много раз хуже, чем в прошлый. Я знал, я ждал всех тех ужасов, так что провонял страхом всё подворье еще до того, как нож коснулся моего тела. Трус во мне упорно отказывался принимать неизбежную боль, тело дергалось, отбивалось, поэтому астекам сперва пришлось крепко избить меня, чтобы я начал «достойно» принимать положенное.

И так стало происходить раз за разом. Иногда несколько дней подряд, иногда я получал пару-тройку дней «отдыха». Всегда по-разному. Макуильмалиналли мог воткнуть мне нож в плечо или начать резать щеки. Или заставлял высунуть язык и протыкал его каменным шилом. Это было самое страшное: когда ты сам должен что-то делать для того, чтобы тебе потом причинили жуткую боль.

Всё тело вопит: нет, не смей! Но тебя уже так подавили, что ты не сопротивляешься. И сам смотришь на себя с изумлением (как будто со стороны): ты действительно делаешь это?!

Главный ужас в том, что к этому невозможно привыкнуть. Панический страх наполнял меня каждый раз. И он только нарастал, потому что я начинал готовить себя к нему с самого рассвета. Страх оказался хуже, чем боль. Он разъедал меня изнутри. Я становился его рабом. Превращался в зверя, которым командует его страх.

Только ночи, только накатывающая темнота давали мне какое-то утешение. Тьма и уединение – в этом сконцентрировалось всё мое понимание счастья. Сиюминутного жалкого счастья оскотинившегося от постоянной боли человека. Мне кажется, астеки смогли бы легко выдрессировать меня. Я бы с радостью исполнял любые трюки, делал самое унизительное – только им это не было нужно. Они хотели лишь причинять мне боль. И мою кровь.