Отрочество

Куда там вину! Вот так идёшь по широким бульварам, и запах! И нотка солёная от моря, от камней нагретых. Надышаться невозможно. Дышишь, и дышишь, и вкусно до того, што будто и не запахи акациевые, а счастье само в воздухе разлито.

Кажется, будто вся Одесса и есть та самая акация, и ничего на свете больше и нету. Только запах головокружительный, да улыбки вокруг, и говорок южнорусский, быстрый.

Все вокруг улыбаются, даже и вечно насупленные городовые с багровыми шеями, передавленными тугими воротниками. Вот не хотят даже, а просто – само!

Даже лошади пахнут не потом едким, а теми самыми акациями.

И лепестки опавшие на потных их шеях. Даже и копыта подкованные по булыжникам музыкально этак выстукивают, будто не рысцой усталой бегут, а фламенко танцуют.

Цок-цок-цок! Кастаньеты металлические по камням. И говорок напевный, одесский, мелодией вплетается в этот танец.

Счастье!

Разговорились о всяком разном, да не чинно пошли, а вразнобой, да чуть не спиной вперёд. Хохочем! И чувство такое, што таки да! Сильно потом этот день будет одним из самых счастливых! А пока просто – живём.

Здесь и сейчас!

– Осто…

– Ой!

– Прошу прощения, милая барышня, – повинился я у зацепленной, шедшей с подружками. Моих примерно лет девицы, такой себе симпатичный южнорусский типаж, – даже и не знаю, как виноватиться перед вами!

– Ничего страшного! – улыбается хорошо так – искренне, а не потому, што так и надо по этикету, – В такой хороший день воздух пьянит сильнее вина!

«– Понимает!» – мелькнуло в голове, и я только поклонился молча, да назад скользнул, шляпой этак перед собой поведя.

Зафыркали мал-мала моему шутовству, захихикали, да и разошлись. А Фира засопела грозно так, но молчит.

– И шо это такое?! – да взгляды грозные забросала. Негромко, но вполне себе весомо спросила. Я даже остановился, только в сторонку сошёл, и на неё – глаза в глаза.

– Фира, – говорю, – сердце моё! Ревновать ты будешь замужем, но если таки да, то может быть и не за мной!

Вздохнула та несколько раз прерывисто, будто перед рёвом.

У меня ажно сердце! Но надо. Воспитываю, значица. Если уже сейчас вот так вот, то што там будет дальше?! Она конечно и да, но не через ломание моего мужчинства!

* * *

– Мама! – девочка влетела в кухню, воткнувшись головой в спину, и сходу обхватив мать руками. От неожиданности Песса Израилевна чуть не смахнула кастрюлю с печки, – Егорка сказал таки да за нашу будущую свадьбу!

И глаза вверх, сияющие, на поворотившуюся матушку.