Отрочество

– Оно и здесь такое будет, шо прямо-таки ой! – продолжил я, сжав ответно маленькую ладошку, – Такие свары междусобойные вылезут наружу, што человека стороннего и зашибёт! А когда начнётся вечером за моё соплячество, за деньги ещё скажу. Триста рубелей один к одному жертвую. Тогда вместо соплячества начнётся сперва более уважительно – за возраст, а чуть погодя – за кто из них што вложить сможет.

– Немножечко отодвинут тебя в сторону, но за дело возьмутся рьяно, штоб на твоём фоне не выглядеть ещё сопливей? – предположил Санька.

– Задумано так, – киваю я, – но это же Одесса!

* * *

Доктора крутили Мишкину ногу, спрашивали о разном, заставляли приседать и вытягивать её, наклоняться.

– В принципе, – Гришин снял очёчки и протёр, – проблема решаемая. Если бы ваш друг…

– Брат, – перебил я его, – извините…

– Брат, – поправился он, – ничего страшного.

– Больница для бедных, – кривовато улыбнулся, – после Ходынки.

– Даже так? – Гришин запереглядывался с коллегами, и снова снял очёчки на протереть, – Беру свои слова обратно. Н-да… наслышан. В таком разе – то, что ногу спасли, уже чудо.

– Ничего страшного, – отзеркалил я недавнее, – Доктор, скажите, а что сейчас?

– Сейчас? Н-да… больница для бедных?

– Сейчас, – выделил я голосом, – средства есть. Значительные.

– Кхм… Мы за такое не возьмёмся, – сказал он, – здесь нужен, не побоюсь этого слова, аристократ от хирургии. И платить ему нужно тоже… аристократически.

– Примерно!?

– Ну… триста рублей, может четыреста.

– Мы согласны! – даже не оглядываюсь на Мишку.

– Кхм… деньги всё-таки заметные, и нужно согласие родителей или опекуна…

Мысли сразу заметались. Родня у Мишки есть, но так штобы согласие, да такие деньги… Дольше обхаживать и объяснять. Владимира Алексеевича? Не-е… афера, как есть афера, нечего опекуна в этот гембель втягивать.