Улан. Венедская держава

Поскольку территория некогда звалась «Вендской Державой» и сами венды считались лютыми бойцами, многие охотно велись, выискивая славянских – желательно местных предков. Другим упирали на честь принадлежать к вендам, поскольку правитель-то – Грифич. Они выискивали предков, старясь найти хоть какую-то родственную связь с правящей династией. Часто находили – бастардов и всевозможных боковых линий, давно сошедших с политической сцены, было предостаточно. Преимуществ это не давало, что не мешало задирать перед соседями нос и считать себя если не аристократией, то кем-то вроде «коренных москвичей».

Было ещё и в третьих, в двадцатых… Но главное – даже немцы и скандинавы, кичащиеся «чистой» кровью, непосредственно к вендам относились с куда большим уважением, чем к остальным славянам – они были как бы «своими». Столь специфическое отношение было во многом нелогичным, но если вспомнить, что те же Грифичи сиживали на престоле королевства Швеция… Придётся либо признать своих предков ничтожествами, либо искать у этих самых вендов признаки величия.

Нельзя сказать, что попаданец действовал исключительно во благо Руси и славян. Нет, ему хотелось не просто пресечь немецкую экспансию и сделать государство ещё одним центром славянского мир – пусть даже региональным. Были и другие мысли – оставить своим детям хорошее наследство, восстановить (или основать – неважно) династию.

Разговор о религии так и не состоялся.

Глава восьмая

Оформление «наследства» тянулось и время от времени приходилось выезжать то в Вену, то куда-то ещё. Выступление в суде, организация плебисцита[17 - Плебисцит – референдум, опрос населения.]…

К апрелю 1773 года вопрос с Мекленбургом был решён и он взошёл на престолы под одобрительный рёв толпы. Одобрение было тщательно подготовлено – агенты Рюгена рассказывали, как хорошо им живётся под его властью, да какие перспективы… Но главным козырём в борьбе за подданных стали законы.

Как-то неожиданно для него самого, Померания вошла в число стран с наиболее разумными и передовыми законами, что признала даже Англия, пусть и нехотя. Некоторые вещи, очевидные для попаданца, для жителей европейской провинции восемнадцатого века, оказывались немыслимым откровением.