Госэкзамен

Потом он же с цветными и наконец – с ротой почётного караула… то бишь со сводным взводом из вождей и старейшин, старательно пучащих глаза и выстраивающихся вокруг брата согласно собственному табелю о рангах.

Постоянно извиняясь за опоздание, дико нервничающий Ласточкин сфотографировал наконец меня, и умчался встречать аэроплан Феликса.

– … замрите на несколько секунд! – донёсся до нас истошный вопль фотографа, – Ещё чуть… готово!

В стратегических местах у него расставлены три стационарные фотокамеры на массивных штативах, и фотограф-любитель мечется между ними, ныряя под чёрное покрывало и пытаясь командовать всем и вся.

Впрочем, некоторые обладатели фотокамер ничуть не впечатлены попытками Ласточкина диктовать свою волю, шипеть и сверкать глазами.

Фотоаппарат в наличии у большинства белых и некоторых цветных работников усадьбы. Это, некоторым образом, показатель даже не доходов, а скорее статуса, заявка на принадлежность к эфемерному клубу людей творческих, тонких, высокохудожественных и чувствующих.

Большинство гордых владельцев фотографических аппаратов могут делать в лучшем случае сносные снимки для семейных альбомов. Из тех, что важны никак не художественной составляющей, а исключительно воспоминаниями для членов конкретной семьи.

На звание фотохудожника, если не считать меня и Саньку, претендует разве только геолог Ласточкин, увлёкший фотографией ещё в гимназии, и с той поры изрядно продвинувшийся в этом искусстве.

Полагаю, минимум два-три человека смогли бы сделать вполне пристойные снимки.

Но Ласточкин – победитель и лауреат ряда фотографических конкурсов (о чём я узнал через минуту после знакомства) и скорее всего – продавил выгодное для себя решение, желая кусочек славы на этой встрече в Верхах. Знакомый типаж… не самый скверный, откровенно говоря, но учитывать особенности характера необходимо.

Аэропланы тем временем приземляются один за другим, мечущийся фотограф охрип и насквозь пропотел в своём парадном сюртуке английского сукна.

Матабеле неустанно танцуют, а парадный караул из вождей и старейшин по самое горлышко налился ощущением причастности к Великому.

Приземляется очередной аэроплан, и Карл Людвигович, сверившись со списком гостей, объявляет его на зулусском. Один из старейшин, надуваясь от волнения жабой, отбегает в сторону на десяток метров, и орёт изо всех сил, перечисляя все регалии, звания и прозвища вновь прибывшего.