Госэкзамен

– … если бы я не знал тибе, то подумал бы не за умного человека, а за мишигина[41 - Мишигин – придурок (идиш).]!

Закончив разнос, помолчал немного, слушая обиженное сопенье.

– Поняли хоть? – осведомляюсь так кротко, как это вообще возможно… что на самом деле – провокация! Я характер бывшего опекуна знаю и от и до, и подобная ласковая кротость, да в нужный момент, раззадоривает его пуще прямого вызова.

– Поняли, поняли, – бухтит дядя Гиляй, но так, что мне…

… приходится объяснять ещё раз.

Но уже, разумеется, не отдельные ошибки, а своё виденье ситуации.

– Это, – тычу рукой в сторону аэропланов, – сильнейшие наши козыри, и если мы не хотим ввязываться в длительное противостояние, нам нужно разыграть их – правильно! А для этого нужно знать все сильные и слабые стороны авиации. Все!

– Староват я, в пилоты идти, – диссидентствует дядя Гиляй, всё ещё дующийся на меня.

– Пилоты… – вздыхаю еле заметно (и хорошо отрепетировано!) так, чтоб ежу было ясно – от мата я удержался с большим трудом!

– Да не пилоты, а военачальники! – тон моего голоса с ноткой безнадёжности, – А как вы можете отдавать приказания, если сами толком не понимаете, что можно потребовать от пилота, а что нет? Как вы будете читать результаты аэрофотосъёмки, если вы просто не умеете видеть?

– Надеяться на специалистов… – сам же отвечаю на вопрос и склоняю голову набок, – Так?

Владимир Алексеевич отмалчивается угрюмо, но эта угрюмость с нотками задумчивости.

– А они есть, эти специалисты? – не отстаю я, – А ещё время, господа хорошие… Пока специалист найдётся, пока расшифрует… понимаете?

– Понимаю, – мрачно отозвался дядя Гиляй, и встав внезапно, стиснул меня в железных (и несколько пропотелых) объятиях, – Ох, Егорка… Спасибо! Всё, всё… прости!

… дальнейший разбор полётов проходил уже нормально, без психологического давления и прочих домашних заготовок. Но теперь уже – с полным осознанием и самоотдачей!

* * *

Дым от пожаров тонкими струйками поднимается к самому небу.

Выглядит это так, будто подожгли тысячи ароматических палочек в языческой кумирне, и всё, что происходит сейчас, является своеобразным жертвоприношением неведомому, но несомненно жестокому божеству.

Даже на высоте в сотню, а то и две сотни метров, воздух едкий, с явственным привкусом гари и пепла, разъедающий лёгкие и заставляющий страдальчески перхать.