Юность

– Как же-с… закивал исправник, – с лодок, весьма остроумно!

– Эй… – Вово? прищёлкнул пальцами, – пейзанин! Лёд крепкий?

– Так это… – большак открыл было рот, дабы упредить, што чутка побольше недели, как аккурат на том месте чуть не ушёл под лёд Ефим. Сам еле вылез, а лошадку и вовсе чудом спас!

– Как есть крепченный, ваша милость, – закланялся он, разом вспотев и ломая шапку, – как есть! А што трещит, так ето по весне завсегда так! Он ить не скоро ещё ледоходу быть.

Разгорячённые вином и разговором, дворяне потянулись к плесу, а следом за ним, кинув на старика грозный взгляд потопал урядник.

Размахивая руками, Вово? энергически двигался, притоптывая и очевидно, разыгрывая целый спектакль по сюжету сорокалетней давности.

Не выдержав их лёд затрещал, и молодой барчук ухнул по пояс. Почти тут же под лёд провалился, как и не было, грузный урядник. Исправник попятился и сел, глядя на Вово?, ломающего лёд в тщетной попытке выбраться.

Не пытаясь помочь, полицейский начал пятиться, не отрывая взгляда от молодого помещика.

– Чичас! Чичас, ваша милость! – заорал большак, – Не шевелитеся там, я чичас!

Выдернув из-за опояски топор, он споро добежал до молодого леска и в несколько взмахов свалил тонкое деревце, сделав из него жердину.

– Чичас! – разевая рот, побежал он до тонущего Вово? и сидящего на льду исправника, боящегося пошевелиться. Не добегая с десяток сажень, старик лёг и быстро пополз. Исправник перевернулся на живот, вытянув руки навстречу жердине…

… и н-на! Деревяха с размаху обрушилась на лёд подле чиновника, а потом ещё, ещё… Всё затрещало, и осанистый мужчина оказался в воде.

Парижанин, будто при виде этой картины, утратил последнюю волю к сопротивлению и ушёл на дно.

А исправник, не отрывая взгляда от крестьянина, раз за разом выбрасывался всем телом на лёд, ломая его и приближаясь к не такому уж далёкому берегу.

– Чичас ваша милость, чичас… – пятясь, приговаривал большак, и как только почуял под ногами матёрый лёд, встал прочно, и деревяхой – да в харю исправнику, отталкивая его назад! А потом ещё раз, ещё…

– Сподобился… – опёршись на жердину, перекрестился большак, – спаси Господь! А на душе-то как лёгко! Будто за кажного по тыщще грехов простили.

«– Резать! Вешать! Рубить дворян топорами!» – шумело у него в голове, и где-то совсем в глубине сознания было острое сожаление – и-эх… раньше надо было! Лишнее они по землице проходили, как есть лишнее.