Время не ждет!

Очередная многоходовочка, чтоб её! Петер как олимпиец получает доступ в такие выси, о каких и не смел мечтать недавний работяга. Для дела нужно, не для понтов!

Дания на первый взгляд лишена сословных предрассудков, но… только на первый. Мелкие, но досадные шероховатости вылезают то и дело в самых неожиданных местах. И реклама, да…

Я представляю не только Данию, но и некоторым образом университет Нью-Йорка. Петер – проект чисто датский. И Дан… тоже всё-таки родич, пусть и в таком дальнем колене, что родство это чисто формальное.

Но если… нет, когда! Фамилия Ларсен трижды прозвучит при награждениях… о, это будет такой задел для рекламы, что хватит на многие годы! Уж я-то постараюсь, что все… вот буквально все знали, что мы родня!

– Датская четвёрка прошла трассу с результатом… – хрипит радио.

– Жив, – Мелькает радостная мысль, – главное – жив!

– Второе время! – Нервно орёт Петер, – Слыхал!? Второе!

– Погоди, – успокаиваю его, – ещё румыны остались.

Сжав кулаки, родич презрительно фыркает и начинает нервно расхаживать, дожидаясь окончания гонок.

– Есть! – Несколько минут спустя орёт один из членов экипажа, – Серебро наше!

В этом времени неприлично слишком ярко выражать свои эмоции, так что сдерживаемся, обменявшись только тычками. Особенно досталось моим рёбрам – спонсор, ети!

Гоночный боб удовольствие недешёвое само по себе. А уж когда конструкция переделывается раз за разом, а к работе привлечены лучшие авиационные инженеры, и подавно.

Петер старается сдерживаться, но его аж трясёт от эмоций.

– Одииин!

Вопль поддерживает вся команда… это тот случай, когда можно…

Пытаюсь напомнить себе, что конкуренции по сути и нет, всего-то восемнадцать стран участвуют в Олимпиаде, притом только одиннадцать из них представлены в бобслее. Но… чемпионы!

Знакомая физиономия протискивается между нами, сбрасывая с плеч громоздкий рюкзак с тремя термосами на утоптанный снег.

– Чай, кофе, бульон? – Светски осведомляется парнишка, доставая из картонных коробочек чашки с эмблемой братства с одной стороны, и эмблемой Олимпиады с другой.

– Бульон, – озадаченно говорит Людвиг, не решаясь притронуться к дорогому даже на вид фарфору чашки, и добавляет несколько опасливо, – только у нас денег… с собой нет.