Брюсова жила

А ведь Джой у них только на время.

Стало грустно.

Оно бы неплохо совсем его себе оставить. Да только нечестно. Да и не получится никак. Это сейчас Корнейка мясо, брошенное в спецугодьях, для собаки берет. А уедет Корнейка…

Мысль о том, что и Корнейка покинет его, навеяла уже не грусть – тоску.

А от тоски наивернейшее средство – работа.

Путь на огород – сорок минут бодрым, энергичным шагом, ни на что не отвлекаясь и никуда не сворачивая.

Но Корнейка свернул – к Равилю.

Какая же я все-таки свинья! Сам и не додумался б дойти.

То есть зайти бы зашел, но после, вечером. Сейчас у самих дело есть нужное. И у Равиля с Наташкой, поди, тоже. Зайти и не помочь – нехорошо как-то. А помогать, когда своя работа стоит – глупо. Вот сделать ее, свою работу, тогда другой оборот. Ты ее сделай сперва, свою-то.

Но Корнейка, видно, думал иначе. Или знал нечто, ведь волшебник, хоть и на каникулах.

По пути заглянули к Малкову. Тот, несмотря на послеполуденный зной, строгал что-то на верстачке под навесом.

Под навесом прохладно, но и мухам, похоже, прохлада нравилась – налетели, устроили митинг, всяк норовит в суматохе чем-нибудь поживиться, урвать. Азиатская революция, право – так отец говорит, глядючи новости в телевизоре. Тут не телевизор, и мухи кружили вокруг Малкова беспрестанно и упорно, выключателем не щелкнешь, не уберешь. Хорошо, июнь, в июне они хоть и назойливые, но ещё не злые, не кусают.

– Здравствуйте, Федор Евгеньевич, – громко сказал Корнейка.

– И тебе не болеть, – выпрямился Малков.

 – Как дела?

– Как у всех, Федор Евгеньевич.

– Собака как, не утомила?

– Нет, все нормально, верно, Джой?

Джой гавкнул, будто согласился.

– Это хорошо, а то я подумал, измотал он тебя.

– Нет, не измотал, чего… Мы к собакам привычны, да и они к нам тож, – сейчас Корнейка говорил иначе, чем обычно. Слова те же, ну, два-три новых, да зато расставлены по-другому, и промежутки меж ними другие, да и самый выговор менялся – и получался совсем другой Корнейка, взрослее, что ли.

– Привычны, оно так… Он ест-то как?

– Как полагается. То, другое… По науке. Да вы поглядите.

А поглядеть было на что: Джой стал не больше, он уже был большим, но крепче, наполнился живой, несокрушимой силой. Ещё бы. Не тюрю ест, парную оленину. Но главное, думал Санька, не еда, главное другое. Джой стал – свободным. А у свободного существа все иное – и мысли, и движения, и даже шерсть стала блестеть.

– Да, похорошел, похорошел, вижу.