Угроза для жизни

Из карманов его серой штопанной-перештопанной телогрейки вечно торчало что-нибудь – то буханка хлеба, то какой-то промасленный сверток, то бутылочное горлышко (сейчас оттуда выглядывали большие портняжные ножницы). Невероятной ширины штаны были заправлены в огромные кирзовые сапоги с завернутыми голенищами. В таком виде Матвеич бывал всюду: и тут, в пивной, и на своем посту, в домишке-проходной у ворот интерната.

Вторым знакомым Зарокову любителем пива был старший прапорщик, не так давно вышедший на пенсию, больше известный Мишке Копейкину и живший в одном с ними доме на первом этаже.

О нем можно было сказать только, что он был выше сторожа на целую голову, одет в штатское и обладал ослепительной лысиной и огромным пузом, нажитым, очевидно, непосильной защитой любимой родины от врагов. Еще он имел густой бас, при помощи которого и доносил до Матвеича некий рассказ. Матвеич внимал с интересом, часто кивая своей ушанкой и поддакивая. Под потолком пивной реял крепкий бас, обдавая и скучающую продавщицу за стойкой и физика, и Зарокова:

– …я так и сел! Представляешь? Люблю! А? Амур у них! Двадцати еще нет.

Ну, ладно, я понимаю – сами такими были, в конце концов. Но она-то? Глаз, что ли, нету? В такого хлюпика втюриться!

– Ничего, откормишь, – вставил Матвеич, но был немедленно пристыжен взмахом руки:

– Да ты что? В этом дело, что ли? Ты это брось! Несерьезный он, понимаешь? (Матвеич незамедлительно и искренне закивал.) Ты хоть знаешь, что он ей на день рождения в прошлом году преподнес? Стишки! А? Поэт, едрена мать!

Зароков потягивал пиво и лениво слушал.

Товарищ старший прапорщик громко отхлебнул из кружки и продолжал:

– Вон, у Славки, конопатого этого… Тоже студент. Однако, как приличный человек, духи подарил. А?! И роз – целый букет. И еще коробку конфет, – товарищ старший прапорщик почему-то в этом месте своего рассказа с восхищением взглянул на свою кружку. – Вот это студент. Сразу видно – серьезный человек.

Далеко пойдет. А этот так и будет стишки крапать, бумагу портить.

Зароков уже слушал с интересом и даже не заметил, как к его столику подошел физик. Зароков был так удивлен, что даже не почувствовал досаду (он не любил соседствовать с кем-нибудь в пивной). Физики были народом замкнутым и неразговорчивым, и знакомств в городе не заводили. Да и к чему им это было, когда жили они на Шоссейной в трехэтажном общежитии и общались только друг с другом.