От войны до войны

Ричард как никто знал, что значит любить без надежды, да и чувство ненужности и пустоты было ему знакомо; правда, юноша если и думал о смерти, то лишь когда жизнь загоняла его в угол. Как в истории с проигранным кольцом… Герцог Окделл мог бы ввязаться в безнадежный бой или вызвать кого-нибудь на дуэль, но убить себя своими же руками?! Это противно воле Создателя и недостойно Человека Чести!

– После того, что случилось в три часа пополудни в восьмой день Летних Молний, – пронзительный голос Жиля далеко разносился в осеннем воздухе, но попросить страдальца говорить потише Дикон стеснялся, – я понял все.

Если меня не будет – ничего не изменится. От нас ничего не зависит, так зачем тогда жить?

Он ушел, ушел далеко, ушел навсегда,

Но по-прежнему точит каменья вода,

Но по-прежнему ветры летят в вышине,

И по-прежнему черви снуют по земле…

Дику подумалось, что «земле» и «вышине» плохо рифмуется, да и черви в земле роются, в крайнем случае ползают, а никак не снуют, но юноша не рискнул задеть кумира Жиля и обреченно спросил, прекрасно зная ответ:

– Это чьи вирши?

– Барботты! – завопил Понси.

 – Вы все сходите с ума от Веннена и Дидериха, а ничего великого в них нет! Сонеты – это прошлый век! Можете считать меня дураком, но…

Ричард в самом деле считал Жиля дураком, но даже дураки влюбляются и страдают. Святой Алан, если с Понси что-нибудь случится, он никогда себе этого не простит! Да и сам он в той же шкуре, его тоже никто не понимает, или почти никто… Они могли стать друзьями с Оскаром, но беднягу расстреляли.

Арно и Катершванцы далеко. Эмиль Савиньяк – славный человек, но ему за тридцать и он вечно занят, а Ворон и того старше… Ричард так и не мог понять, как к нему относится его эр, и, что было еще хуже, окончательно запутался в собственных чувствах. Он то ненавидел маршала, то восхищался им.

Я безумен, как безумен олень,

Средь осенних древес золотых,

Одинок я, как подрубленный пень,

Без ветвей, цветов и листьев густых…

Образ подрубленного пня у Барботты был одним из любимых, и, по мнению Савиньяка, неспроста.

Дикон обреченно вздохнул и принялся разглядывать окрестности, благо впереди блеснула вода – отряд Проэмперадора достиг Данара. Дорога подошла вплотную к крутому рыжему берегу, Понси шумно вздохнул, какое-то время ехал молча, а потом отчетливо произнес:

– В конце концов, моя жизнь никому не нужна, а меньше всех – мне. Я исчезну, и обо мне все позабудут.