Сладкий хлеб мачехи

Да и от похожести этой – какой толк? Ну да, лицо тонкое, нервное, и волосы светлые, и даже загибаются концами вверх, как у нее там, в кино. Сами по себе загибаются, от природы. А изюминки-то – нет! Потому и есть она всего лишь Барбара Брылина, а не Брыльска. Вернее, раньше была Барбарой Брылиной, сейчас по мужу Потапова…

– Мам… Ты в ванной? Ты чего там, плачешь, что ли? – вздрогнула она от басовитого, петухом ломающегося голоса Глеба. – Выходи, мам…

– Да, Глебушка, иду! – воскликнула она бодренько и даже заставила себя улыбнуться в зеркало.

 – Сейчас завтракать будем, Глебушка! Иди на кухню, я сейчас…

Промокнув лицо полотенцем, она торопливо припудрилась, встряхнулась, распрямила плечи. Нет, не надо Глебке знать про ее слезы. У него сейчас возраст такой – особенно на всяческие переживания падкий. Как говорит Вадим – пубертатный. Нельзя его травмировать. Хотя – черт его знает, может, и наоборот… Кто в этих педагогических дебрях разберется? Вот если бы она, к примеру, родной матерью ему была, то, может, и знала бы, а так… По возрасту она больше ему в старшие сестренки годится, чем в матери.

На улице, когда рядом идут, прохожие явно на них смотрят как на молодую пару. Глебка – он же акселерат, в свои пятнадцать этот увалень на все двадцать выглядит, а она в свои двадцать восемь как была пигалицей, так ею и осталась. На девочку-подростка похожа.

Телевизор на кухне работал уже громко. Видимо, Глебка щедро прибавил звука. На экране вместо улыбчивой утренней дикторши хозяйничал шустрый молодой мужик в веселеньком фартучке и поварском колпаке.

Он помешивал что-то в кастрюльке и, кося одним глазом на камеру, тараторил без умолку:

– …А поскольку, господа, мы стоим на пороге миллениума, это блюдо нам вполне подойдет и для новогоднего стола…

– Нет, мам, ты только послушай! На каждом канале они только и делают, что трещат про этот миллениум! Если не так, то сяк! Договорились, что ли? Волну гонят, ага?

– Это ты точно сказал, Глебка.

Именно волну и гонят. Да выключи ты его, давай позавтракаем спокойно!

Глеб послушно потянулся за пультом, и в следующую секунду среди возникшей на кухне тишины раздался ее громкий запоздалый всхлип. Черт его знает, как так получилось. Сам по себе вырвался, на вдохе. А сама виновата! Если б мужик в телевизоре продолжал тараторить, Глебка и не услышал бы…

– Так. Опять, значит, плакала. С отцом ссорились, да? Чего он на тебя наезжал?

– Нет, Глебушка.