Зов Сирены

Ой, да ну тебя! Сейчас реветь начну…

Она и впрямь всхлипнула, выставив перед глазами растопыренные масляные пальцы, проговорила сдавленно:

– Салфетку влажную дай. Там, на подоконнике, есть упаковка…

Митя молча подал ей салфетку, вздохнул виновато:

– Ну я же не знал… Ты мне никогда не рассказывала.

– Ну вот, сейчас рассказываю! Какая разница? Говорю тебе, что я никогда не буду ходить в халате и смотреть в рот ни одному мужику тоже не буду! Даже ради любви не буду! Ты знаешь, я ведь потом, после маминой смерти, дневник ее нашла… Зачем-то она вела дневник своих унижений.

Наверное, рассказывать о них было некому. Или стыдно было. Жаль, что я его не сохранила, сейчас бы показала тебе. Ты бы сам почитал, как она мучилась… Любила и мучилась! И терпела. И чем больше терпела, тем сильнее он ее унижал… Придурок. Ненавижу его. Никогда ему не прощу, никогда!

Митя слушал Вику, не перебивал. И вообще, растерялся немного. Потому что знал – она довольно часто звонит отцу, нахально клянчит у него денег, называет «любимым папулей».

А тут вдруг – ненавижу! Не сочеталось одно с другим. Или ей стыдно говорить отцу о своих обидах? Да уж… Никто и никогда не знает, что происходит у любого человека внутри. Может, этим и объясняется Викина внешняя надрывная неуравновешенность? Вот и сейчас, наверное, ей надо просто выговориться.

– Отец ведь в Германии живет, правда? – спросил Митя осторожно, только чтобы поддержать нить нечаянного откровения.

– Да, в Германии, в Нюрнберге. Его туда новая жена увезла, к своим родственникам.

Она и меня звала. Но я не поехала, потому что… Теперь ты знаешь почему. И сестру Соньку я уже восемь лет не видела. Наверное, большая уже. Знаешь, как это больно, когда… когда… Нет, ты не понимаешь.

– Я понимаю, Вик. Не плачь, пожалуйста… Хотя, если тебе так надо, поплачь. Ну иди ко мне, моя девочка, я тебя пожалею…

Вика удобно устроилась у Мити на коленях, всхлипывала тихонько, влажно щекотала горячим дыханием шею. А у него сердце растекалось жалостью и любовью, и странное чувство легкости появилось, похожее на самооправдание – теперь, мол, понятно, отчего она такая.

Все теперь объяснилось, и хорошо, и дальше все будет хорошо.

– Я пойду лягу, Ники, ладно? Устала сегодня… – длинно вздохнула Вика, всхлипнув последний раз. – Еще и горло болит, и снова температура поднялась… Потрогай, какой лоб горячий! А ты мне ромашкового чаю принесешь в постель, ага? И таблетки?

– Принесу, конечно. Иди…

– И пиццу съешь. Ты же голодный.