Тонкая материя

Удивляло меня другое: невероятно быстрое сближение, незаметно для других происходившее у нас с Ханной на уровне взглядов, жестов и полей, ощущавшихся вполне материально из-за фонтанов энергий, бьющих вверх и вокруг. Наше время, время для нас двоих, летело со скоростью, заставляющей замирать сердце – от страха, на фоне мирной атмосферы застольного анданте. По сверкающей белизной шелковой коже девушки пробегали голубоватые змеи электронов, видимые только мне. Слов, полных скрытых значений, инструментального звучания, понятного лишь музыкантам, еще не было сказано, но их уже прибило к губам.

Все разрушил молодой дирижер, который буквально затопил меня страстным монологом о венской тройке номер два. Магические для музыканта имена Шенберга, Берга и Веберна то и дело возникали в этой пламенной речи, чтобы сопрягаться друг с другом и сталкиваться с остальным миром, музыкальным и обычным, серийная музыка, с ее бесконечными горизонтами, сопоставлялись со всем материком авангарда, ядовитый Стравинский и высокомерный Булез являлись, чтобы построить коллег и разжаловать их чуть ли не в рядовые. Поток сознания хорошо принявшего на грудь маэстро казался неиссякаемым. Валторнист с альтистом перестреливались пошлыми анекдотами под хохотки женщин. И я в который раз поразился, как могут люди, час назад с упоением воссоздававшие чудесные звуковые сюжеты, картины, истории столетия назад созданной жизни, во всех ее подробностях и бесчисленных вариантах воплощения, как могут они просто болтать, нести всякую чушь и позволять себе злобные нашептывания и откровенную вульгарность; масса мелочей выдавала в этих людях плебеев духа, но какова же сила музыки, чтобы хватать этих простаков за волосы и забрасывать под самые небеса и милостиво возвращать назад, в грубую прозу жизни простых смертных. Память услужливо подсказала многие места из писем Моцарта, где он так прост, бесхитростно прост. Самое удивительное, вторглась беспорядочная мысль, в этом оркестре не обнаружилось ни одного еврея. А так не бывает! Немцы создали лучшую в мире музыку, а евреи лучше всех ее исполняют, таков расклад. Значит, выбились в солисты, в 99. Если вспомнить их провокационную байку о самих себе. Легенду о сотом еврее.

Первый скрипач, окруженный зрелыми дамами, седой, но очень темпераментный лев, бросал странные взгляды на мою соседку. Острые, беспокойные. Ревность?

Разговор за столом стал, на время, общим. Музыканты заспорили о чувствах, стоящих за нотным текстом, о степенях конкретизации.