Тонкая материя

Под жестким контролем дирижера, разумеется. А тот вдобавок к диктату оказался жесточайшим идеалистом, заявив, что тела не существуют. Но, покосившись на сверкающую кожу моей соседки, вынужден был искать спасения в вине, схватив несуществующий фужер.

– Я почти лишился чувств, – рассмеялся он. – Осталось только одно чувство. Это радость, которую доставил нам наш русский друг своей игрой. Вы сумели приблизиться к Моцарту настолько, что удивили нас, а это почти невозможно!

Получился тост.

Музыканты аплодировали, да еще стоя.

Я почувствовал неловкость, был смущен. Спасибо, хоть дамы не последовали примеру кавалеров. Признание профессионалов – высшее признание. Краем глаза я заметил только одного молодого человека в самом конце стола, который сидел неподвижно, в глубокой задумчивости, не замечая ничего вокруг. Я не мог видеть его ясно, хотя все вокруг сияло огнями. А его фигуру закрывала тень, которой просто неоткуда было падать. Все наконец-то уселись и застучали ножами и вилками. Я улыбнулся Ханне и заглянул в конец стола. Мужчина в тени кого-то мне напоминал, кого-то очень знакомого. Я не мог понять кого, и это почему-то беспокоило и забирало все больше сил. Я почувствовал почти непреодолимое стремление встать и подойти к тому краю стола. Ханна что-то спросила, я не расслышал. Голова моя сама собой медленно поворачивалась туда, где сидел в полной неподвижности молодой человек в тени. Сосед его, контрабасист с лошадиным лицом, поднял высокий стакан с пенным напитком и протянул руку со стаканом в приветственном жесте, и рука свободно прошла сквозь тело молодого человека. Я услышал вместо звона стаканов легкий хлопок, и место человека в тени заняла тонкая, почти прозрачная фигурка флейтистки, трубившей в пивной стакан. И тут я, ошеломленный метаморфозами, понял на кого был похож пропавший молодой человек. Его портрет 1837 года, где он похож на Байрона, другого вождя романтизма, память предоставила мгновенно и все же с опозданием. Почему он, моя галлюцинация, почудился мне тут, именно он? Да, у меня сложные отношения с его единственным концертом для скрипки, но я все равно люблю их обоих. Для меня он и его концерт несравнимо живее многих, способных реально дышать, есть и пить. Он явился мне, молодой, но уже ощутивший первые симптомы той грозной душевной болезни, которая не отстанет до конца. Клара, 8 детей, ноты, книги и безумие – все уложится в оставшиеся 19 лет. Когда мне плохо, я вспоминаю его, его пальцы, и это помогает.