Поискун и Потаскун

Губы беззвучно шевелились. Беззвучные слова были так знакомы. Значит, не показалось. Когда-то он просто заблудился. Либо переоценил свои возможности, либо по непониманию.

– Прощай, – коснулся я пальцами края шлема. Словно отдавая честь.

Ноги коснулись заснеженной брусчатки.

-–

Обычно меня радовало, что переход лечит любые раны и болезни. Как только возвращаешься домой, неизвестный закон природы приводит тебя в то состояние, в котором уходил. Зараженный смертельным вирусом или насморком, с синяком под глазом или вспоротым животом, занозой в пальце или оторванной по самое немогу ногой, можно даже двумя, с целью сгущения красок… Переход лечит все! Какой ушел – такой пришел.

Это закон. Когда-нибудь подобные путешествия станут достоянием общественности, и ученые мужи точно вывихнут мозг, пытаясь понять, как это работает. Я этим не заморачиваюсь. Я делаю то, что умею.

Так вот. Обычно меня радовало, что переход лечит, но не сейчас.

Ноги коснулись заснеженной брусчатки, и моя голова взорвалась болью.

Удар. Еще удар.

Удары Ромича бросают меня из стороны в сторону как тряпичную куклу. Луна пляшет перед глазами, по очереди сменяясь то уже окровавленной брусчаткой, то грязными стенами домов.

– Стой Ромич! – заорал Енот, жестом пытаясь остановить разбушевавшегося солдата. – Я тебе приказываю, стой! Ты же его испортишь!

Обо мне заботятся как об уникальном инструменте.

– Уйди, – прорычал Ромич и небрежным движением отправил Енота в темный проем парадной. Оттуда с истошным мяуканьем и матом выскочила пара исхудалых котов.

Вот и все. Мозг пострадал. Галлюцинации. Матерящиеся коты это уже не сотрясение это как минимум…

– Отставить! – завопил из темноты парадной Енот, пытаясь придать голосу командирские нотки. – Я тут главный!

– Сука ты Шило! – прошипел сквозь зубы солдат и ударил меня в солнечное сплетение.

Бронежилет может от пуль и спасает, но это не тот случай. Во мне что-то хрустнуло. По ногам потекло жидкое и горячее. Я рухнул в кучу строительного мусора у подъезда.

Луна изобразила чеширскую улыбку и помахала пушистой лапой.

Енот по-прежнему орал из чрева старого дома что-то на предмет субординации и лишения премии. Выселенные из тепла коты орали о геноциде и рейдерстве.

– Молись Шило! Молись, если умеешь! – завертелись у носа стволы «Вулкана».

– Дурак ты Ромич. Ой дурак, – прошепелявил я разбитыми губами. – Я же спас тебя, придурок в звании подполковника. У тебя на погонах звезд больше чем ума в голове.