Антропогенез. Звезды созданы не нами

– Я надеюсь… надеюсь на всё, что вы скажете, только прекратите это! Прекратите меня мучить!

– Эй, кажется у пациента с объектом ментальный контакт! – где-то за пределом сознания крикнул человек в халате. Он уже отстегнул Артёму руки, и Артём ухватил руками голову, стараясь удержать разваливающийся череп. Притом Артём сжал уши, чтобы не впускать в себя всю эту тьму ревущих голосов, но даже сквозь зажатые уши гремел хор, нисколько не заглушённый:

– … если будут наступать на меня злодеи, противники и враги мои, чтобы пожрать плоть мою, то они сами преткнутся и падут!

А на заднем плане, за горизонтом, за тысячами тысяч глоток, кричал медик:

– Введи объекту общую анестезию! Выруби его!

– … если ополчится против меня полк, не убоится сердце мое; если восстанет на меня война, и тогда буду на Него надеяться!

Артём уже не мог говорить, Артём уже только стонал, сдавливая руками голову.

Артём чувствовал, что находится на грани потери сознания, и был бы рад отрубиться. Что хотите для вас сделаю, на всё… на всё пойду, только дайте мне отрубиться!

– … тогда вознеслась бы голова моя над врагами, окружающими меня; и я принес бы в Его скинии жертвы славословия, стал бы петь и воспевать пред Господом!

Мутант сделал попытку приподняться. Его конечности натянулись, он напрягся, и множественные пядипальпы от потуги замерли в мелкой вибрации.

– Объект пытается освободиться! – кричал кто-то далеко-далеко.

И там же, далеко-далеко, кто-то отвечал ему:

– Вводи же, чёрт тебя подрал, наркоз! Скорее! Скорее!..

И дальше они кричали, суетились, всё там же далеко-далеко, словно суетились они не перед глазами у Артёма, а в другой комнате, или даже на другой планете, и до всех этих криков Артёму не было дела, Артёму было всё равно. Все его желания, вся жизнь, вся суть его сошлась только в одну цель – унять головную боль.

Вся эта боль напрямую зависела от мутанта, и на мутанта была вся его надежда.

А мутант тянулся… тянулся вверх, привставая. Гулким хлопком прогнулась под ним жестяная столешница, ремни заскрипели, скованные до предела, и хор продолжал вопить, умножаясь с ещё большей свирепостью:

– … услышь, Господи, голос мой, которым я взываю, помилуй меня и внемли мне!

И в этот миг раздался жуткий треск, острый, как пронзающая молния.