АтриуМ

Вздох, полный невероятной боли, невозможной тоски и невосполнимой утраты. Так мать вздыхает о погибших детях, так вздыхает ветер на кладбище. Так вздохнула бы вечность, если бы только могла.

Алекса застыла на месте, словно став частью этого ледяной пустоты, затаила дыхание, вслушиваясь в черное жерло тоннеля. Конечно, разум может играть разные шутки, но подобная реалистичность была невозможной – галлюцинация, по сути своей, морок, и если ты окончательно не сошел с ума, можешь суметь отличить правду от выдумки.

Алекса внезапно поняла, осознала, вернее, почувствовала, что в темноте катакомб она больше не одна. Эта мысль была такой же стремительной и внезапной, как пистолетный выстрел. Она пробила оба ее виска ясным и четким посылом, в которых вместо пороховой пыли, остались тревога и волнение.

Вздох повторился. Ближе, громче, яснее. Надрывный плач, едва сдерживаемые рыдания медленно наполняли темноту коридора. Алекса вдруг ощутила, что не смотря на лютый холод, сковывающий все вокруг прозрачной коростой, ее бросило в жар.

Ужас, выплывающий на поверхность сознания следом, ударил словно бич, подхлестнув и заставив действовать.

Рыдания прозвучали чуть дальше и немного левее. Кажется, стали чуть глуше, словно кто-то неизвестный набил себе рот ватой. Снегом. Или землей.

«Или шелком, – внезапно подумала Алекса, прижимаясь спиной к ледяной корке тоннеля, оглушенная током крови в ушах, – Тем самым шелком, которым оббивают гроб, прежде чем положить туда покойника. Грязным рваным шелком цвета крови.

Господи, о чем я только думаю?».

Последовал долгий протяжный вздох, от которого Алексу кинуло в дрожь еще сильнее, чем от привычного холода. В этом вздохе слышался звон ржавого гвоздя, которым ведут по стеклу. В нем гремела музыка струнного оркестра, играющего на раскрытых венах вспоротого запястья. В нем звучал хрип висельника, вздернутого на яблоне во дворе дома. В нем отражался крик младенца, прижатого гробовой плитой. В нем булькал и пузырился гной, разлетаясь по сторонам мелкими брызгами.

В нем был треск разорванного шелка.

Рыдания ударили с новой силой, срикошетили от стен, дробясь и поблескивая. Алекса могла поклясться, что этот человеческий плач никак не может принадлежать человеку, ибо ни один человек не может испытать столько боли. Она содрогнулась под тяжестью этого звука, словно на нее неожиданно опустился весь свод пещеры.

Вздох прозвучал ближе и глуше. Кажется, откуда-то из темноты провала за ее спиной.