Боя часов я так и не услышал

Хранителю повезло, что не все его сотрудники такие мягкосердечные, иначе большинство «ферм» уже давно бы снесли с лица планеты за ненадобностью.

Рейнхольд прикинул в уме цифры, приведенные в статьях. Четырнадцать, да еще тридцать семь – уже около полусотни. Если судить по еще трем изданиям, лежащим аккуратной стопкой на столе, наберется еще столько же, если не больше. Сколько требовалось добровольцев, чтобы снова отправиться в РИО? Сто двенадцать? Или он что-то путает?

К сожалению, память его не подводит.

Значит, все развивается даже быстрее, чем ему казалось изначально. И завтра утром его снова будут ждать газеты. А потом еще, и еще, и еще.

– Итак, если свет, который в тебе, тьма, то какова же тьма? (Мф. 6.23) – произнес Рейнхольд почему-то вслух, оторвавшись от безразличных к чужому горю газетных листов, и взглянув на серые дождливые окна, – А, да к черту все.

За стеклом пенился и разливался беспокойный Страуб. Еще одна река, у которой есть начало и конец, но нет подходящей и пафосной истории.

Страуб не понравился Рейнхольду сразу же, как только он увидел его из окон собственного кабинета. Бескрайние потоки грязной бурлящей воды, подпитанной ледяными ливнями, всегда пробирали его до мурашек.

Рейнхольд так увлекся собственными мыслями, что даже подпрыгнул, когда в его кабинете коротко и отрывисто прозвонил допотопный стационарный телефон. Настоящий раритет – большинство государственных организаций давно пользуются защищенными каналами мобильной связи, а не хватаются за рудименты и атавизмы, как за последнее сокровище.

Отвратительный желтый аппарат с отвратительно желтым диском, где цифры уже затерлись от времени. И звук был почти таким же отвратительным. Если бы звук можно было бы описать цветом, Рейнхольд, конечно же, ответил: «Желтый. Самый отвратительный желтый на свете».

Он встрепенулся, протянул руку и помедлил. Никогда телефонные звонки не сулили ему ничего хорошего. Особенно в этом кабинете с видом на Страуб.

Рейнхольд поднес трубку к уху, почувствовав, как удобно та легла в дрожащую ладонь.

– Доктор Кестнер. Я вас слушаю, – он заранее знал, кто его собеседник, тем не менее, изобразил крайнюю заинтересованность.

– Доброе утро, господин Кестнер, – голос, на том конце провода, звучал глухо, словно из-под воды, – Надеюсь, вы уже ознакомились с базой, представленной нашими друзьями?

– Вы о газетных статьях? – пробормотал Рейнхольд, спешно пролистывая бумаги, – Конечно, конечно.