Увечные механизмы

Он, чёрт возьми, должен нахамить ей в ответ, припрятать камень за пазухой из-за её стукачества, а не стоять тут и улыбаться, словно она сделала что-то милое, а не натворила гадостей!

– Какая самонадеянность, – процедила Сурьма, вдохнув едва ли не до самых пяток, чтобы успокоиться, – полагать, что ваша персона может заставить меня переживать! А уж тем более – думать, что вы что-то обо мне… понимаете! – и она, подхватив саквояж, вышла из подсобки.

Глава 7

К следующему утру гнев Сурьмы поулёгся, а вот стыд за своё поведение, подсвеченный лучами восходящего солнца, да на свежую-то голову, наоборот – заиграл новыми красками.

На работу идти не хотелось. «Может, сказаться больной?» – размышляла она, вращая на блюдечке чашечку с кофе, зацепив её пальцем за ручку. Фарфор протяжно поскрипывал, словно несмазанное колесо кеба.

– Дорогая, если ты не прекратишь, у меня начнётся мигрень, – одёрнула её госпожа Кельсия.

Сурьма вздохнула и молча уставилась в недопитый кофе.

– Тебя что-то беспокоит, дитя моё? – не опуская утренней газеты, поинтересовался господин Нильсборий.

– Нет, папи, – подавленно отозвалась она.

Газетный уголок загнулся внутрь, и на Сурьму глянул проницательный серо-голубой глаз.

– Я… обидела человека, – нехотя созналась она. – Мы повздорили.

– Кого-то из своих парней?

– Не совсем… То есть – да, мы работаем вместе, но… он немолод.

– Тогда тем более стоит извиниться первой, – кивнул отец с таким важным и хладнокровным видом, словно подписал резолюцию.

Газетный уголок расправился, скрывая за собой серо-голубой глаз, вернувшийся к изучению мелких строчек утренних новостей.

– Господин Нильсборий! – воскликнула матушка. – Смею не согласиться! Сурьма – молодая девушка из высшего общества, ей не пристало первой приносить свои извинения, тем более – мужчине не своего круга!

Из-за газеты раздался долгий вздох.

– И я уверена, дорогая, – госпожа Кельсия положила ладонь на руку дочери, – в вашем недопонимании виноват именно он, и ты ни в коем случае не должна извиняться первой! Запомни, дитя моё: такие, как мы, вообще ничего не должны каким-то там технециям! Он огорчил тебя – я вижу, что огорчил – и это он обязан просить у тебя прощения.

Ещё один вздох, горше первого, колыхнул газетные листы.

– Послушать тебя, душа моя, – подал голос господин Нильсборий, – так ты желаешь нашей дочери жизни безрадостной и бесприютной.

– Что за вздор! – возмутилась матушка.