Молчание Соловья

Простояв полдня перед окном, Иван Тимофеевич в который раз уже решил пересмотреть альбомы со старыми фотографиями – единственное, к чему в последнее время он еще оставался неравнодушным. Этим он занимался почти до самого вечера, отвлекаясь от воспоминаний и переживаний кружкой вчерашнего чая.

Непонятно, почему, но на сей раз картины прошлого, текущие перед его глазами неспешным, непрерывным потоком, тронули его гораздо сильнее, чем прежде. Будто бы посмотрел он на свою прожитую жизнь другими глазами, со стороны.

Иван Тимофеевич поначалу даже не понял, понравилось ли ему то, что он увидел, или наоборот. Но внутри у него все словно бы сдвинулось с места. Сердце вдруг застучало часто и тревожно, как у человека, разбуженного ночным телефонным звонком.

Паляев закрыл альбом.

Дрогнувшими руками взял чашку чая, отнес ее на кухню и брезгливо вылил мутные, ржавые остатки в раковину, поверх горки грязной посуды. Постоял, опираясь на стол и разглядывая настенный календарь, который в последний раз отрывала Надя в тот день, когда ее отвезли в больницу.

Затем вернулся в комнату в полной решимости навести хотя бы маломальский порядок и принялся собирать альбомы и выпавшие из них фотографии, открытки и старые конверты.

Среди прочего попался ему в руки ничем не примечательный тетрадный листок, исписанный аккуратным детским почерком, пожелтевший и осыпающийся по краям. Паляев хотел было положить его к другим бумагам, но, вглядевшись, передумал.

Этот листок попадался ему прежде на глаза десятки раз, но Паляев до сих пор не знал, что же там написано.

Порой Иван Тимофеевич задумывался над этими вопросами в самые неподходящие моменты, к примеру, на работе, и торопился вечером домой, чтобы по возвращению первым делом утолить свое давнее любопытство. Но его всегда что-то отвлекало. А порой Паляев, наоборот, сознательно сдерживал внезапно загорающийся интерес и откладывал свои намерения на неопределенное время, словно боясь разочароваться и столкнуться с чем-то обыденным, вроде школьного диктанта.

И он тешил себя придуманной историей о каких-то своих давно забытых детских переживаниях и тайных откровениях, которые его робкая рука доверила когда-то тетрадному листку.

Теперь же ничто не мешало ему осуществить задуманное.

Паляев подошел к окну, чтобы лучше разглядеть выцветшие от времени буквы.

Это были стихи.

Паляев не спеша, со вкусом вчитывался в текст, и первые же строки стихотворения пролились в его иссохшую душу живительным водопадом.