Опекун

Распрощавшись с подругой, я продолжаю сидеть в остывающей воде и выбираюсь лишь тогда, когда вода становится совсем холодной, а кожа сморщивается до неприятных ощущений. Кутаюсь в полотенце и приближаюсь к зеркалу.

Оно блестит.

Утром я чистила зубы, и пара белоснежных капелек попало на самый краешек. Я слишком торопилась, чтобы стереть их. Нина Николаевна все убрала.

Отчего-то безупречная чистота и порядок начинают злить меня. Скорее всего, это остаточное после встречи с адвокатом, но удержать себя от рычания сквозь плотно сжатые губы не могу.

Оно рвется изнутри, рвет меня, но я не могу позволить себе слезы. Я устала. Устала бороться, доказывать им, что могу сама. Устала завоёвывать его внимание.

Он ненавидит меня так же сильно, как и я его. У нас взаимная нелюбовь.

Я мочу руки и развожу влажные следы по зеркалу. Немного хаоса в размеренную жизнь. Завтра зеркало будет идеально чистым, а пока я бунтую.

Добираюсь до спальни, сажусь на кровать и, недолго думая, плюхаюсь назад. Покрывало подо мной мнется.

Я продолжаю бунтовать. Тихо-тихо, так чтобы никто не слышал. Переворачиваюсь с боку на бок, собираю покрывало и простыни, рукой сгребаю подушки, которые чуть позже намокают от моих волос и слез.

Черт. Я плачу. Все время плачу, когда никто не видит.

Я помню, когда начала делать это в первый раз. По-настоящему. В одиннадцать. Мне сообщили, что родители погибли. Я разрыдалась и ревела, пока их не похоронили. Он тоже там был. Я ревела, а его лицо оставалось безучастным. Словно совершенно чужой человек для нашей семьи.

В одиннадцать, когда мир обрушивается на твои плечи, сложно понять, что другому человеку плевать, но время расставляет всё на свои места.

Опекун управлял всем, потому что, черт побери, отец назначил его управляющим, но навряд ли папа думал, что даже его похоронами будет руководить этот человек.

Те дни до сих снятся мне по ночам. Раз за разом я просыпаюсь в поту и смотрю в потолок. Перед глазами мелькают мушки – наверное, это слезы.

В тот самый ужасный день, который мне довелось пережить, он не смотрел на меня, а когда все же взглянул на зареванного ребенка, ставшего вмиг сиротой, надменно бросил: «Перестань».

То немногое, что я слышала от него.

Лекси права.

Мне нужна вечеринка, чтобы доказать себе – я имею право решать за себя. Он не указ.

Я резко соскакиваю с кровати, голова немного кружится, но я отправляюсь в ванную комнату, где оставила телефон. Набираю номер Лекси, она отвечает через три гудка.