Опиум. За мгновения до

Мой чемодан демонстративно плюхается на плиточный пол кухни, хрустя конструкцией и содержимым (ну вот я знала же, знала!), и Дамиен ставит точку в вынужденной/вымученной, очевидно, миссии:

– Готово.

«Год» – говорю себе. «Один только год продержаться, и буду свободна!».

Свобода… Как заманчиво, как сладко это слово! Пусть начнётся нелёгкая студенческая жизнь – общежитие, кампус, неустанная зубрёжка и стресс из-за не вовремя сданных проектов – но она навсегда избавит от необходимости делать вид, что мне известно значение слова «семья».

– Мам?

– Да?

– А почему ОН меня встречал? – решаюсь на вопрос, как только Дамиен исчезает в недрах этого огромного теперь дома.

– Нам нужно серьёзно поговорить, Ева.

Затем с улыбкой:

– После ужина!

Вскоре Дамиен спускается, и я замечаю, что он переодет в секси плейбоя. Подходит к одному из двух холодильников, заглядывает в него и, спустя короткое время, уже стоит с упаковкой натёртого сыра, уплетая его в скоростном режиме.

– Дамиен! Ужин! – восклицает мать.

Дамиен смотрит на неё, как всегда, исподлобья. Как бы она ни старалась ему угодить, а делала моя мать всегда именно это, мне очевидно, что пасынок воспринимает её в тех же понятиях и категориях, как и я своего отчима. То есть никак. Как пустое место. Как временный персонаж в непредсказуемой ленте жизни.

Мать всегда из кожи вон лезла, желая стать идеальной женой новому мужу и безупречной матерью не своему сыну. Я считаю это самым настоящим предательством.

Дамиен уехал, не дожидаясь ужина. Собственно, он много и не потерял: креветки с соусом – полуфабрикат из Костко – и картофельное пюре.

– Мам! У нас есть семейные альбомы? – спрашиваю после чая и односложных ответов на односложные вопросы Дэвида о перелёте.

– Есть. А что это ты вдруг заинтересовалась? – и во взгляде усмешка.

– Захотелось взглянуть на себя в детстве, – отвечаю, не моргнув.

– Или на Дамиена?

И я краснею. Чёртовы предательские щёки.

– Зачем он мне нужен, мам?

– Он изменился, правда? – с гордостью.

И мне эта гордость не то, что неприятна, у меня, кажется, шею свело, от вида материнских восторженных глаз.

– Возмужал! Такой крепкий стал, красивый! Учится хорошо, драться совсем перестал.

– Да уж! – не выдерживает Дэвид.