В следующей жизни

Тихо стояла среди людей, укутанная платками и накидками до неузнаваемости, и плакала. Вспомнила, как папа принес черного котенка, как мама учила шить и танцевать. Вспомнила себя маленькую и свои шалости, смех от детских забав. Этот дом хранил в себе свою историю и судьбы его обитателей, а теперь его нет.

На меня объявили охоту.

Кот, сидящий у меня в сумке под плащом, издал вопросительный мурчащий звук. Ему не нравился запах дыма, как и мне. Пахло не горелыми досками, а смертью пусть не физической, но частица меня сгорела вместе с моим домом, умерла вместе с уходом родителей.

Я легонько похлопала по сумке, словно давая понять, что я рядом.

От дома остались лишь медленно догоравшие руины. Люди начали расходиться, громко обсуждая меня и поджог дома моей семьи, обвиняли в чуме и в проблемах, которые она повлекла. Я тоже побрела прочь, чтобы не привлекать внимания стражей, среди которых были и охотники, хоть мне было и тяжело оторваться от дымящихся обломков.

***

Я посла двух овец, уцелевших после поджога дома и сумевших сбежать.

Медленно ходила за ними близ мельницы, ставшей моим пристанищем. Наблюдала, как они безмятежно жуют траву с утренней росой. Солнце постепенно приносило тепло, прогоняя холод ночи. Мы со Стюартом спали в мельнице в обнимку, калачиком, и грели друг друга, пытаясь пережить темноту и дождаться теплого утра. Ветер свистел через дыры в крыше, иногда шел дождь и прохладные капли падали мне на лицо, бывало, во сне я спутывала их со слезами.

Напевала себе под нос колыбельную, которую мне пела мать в детстве перед сном. Сначала шептала слова, а потом, распевая, тянула их громко. Не думала, что кто-то услышит меня посреди поля. Здесь никогда никого не бывает, только земля и небеса слушали мое пение.

Но он тоже его услышал.

– Красивый голос.

Сердце неприятно дернулось в груди. Я привыкла слушать ветер и уже отвыкла от человеческих речей. Но эти слова прозвучали так мягко и осторожно, совсем не внушали страх.

Казалось тот, кто их сказал, сам немного боится.

– Знакомая колыбельная.

После еще одной сказанной фразы я нашла в себе силы обернуться. Если до этого сердце всего лишь неприятно дергалось, то когда я увидела его, оно и вовсе рухнуло, и я чувствовала, как оно падало – долго и болезненно.

– Роб! – воскликнула я.

– Ты знаешь мое имя? – он слез с лошади и взял ее за поводья. – Но я все еще не знаю твоего.

– Дионисия, – вырвалось у меня.