После любви

Физиономию, способную отпугнуть потенциальных поклонников: пустые глазницы, отрешенная ухмылка на губах, никакой – даже формальной – заинтересованности в собеседнике.

Зеркала не врут.

А Фрэнки, похоже, устал притворяться. Или посчитал, что выпитого мной достаточно, чтобы и дальше утруждать себя ролью воздыхателя. Пустые глазницы, отрешенная ухмылка на губах и никакой – даже формальной – заинтересованности в собеседнике. Он пришел в «Ла Скала» вовсе не для того, чтобы весело провести время с первой подвернувшейся юбкой.

И вовсе не для того, чтобы подснять кого-нибудь на ночь.

Фрэнки чего-то ждет.

Чего-то или кого-то.

Открытие, лежащее на поверхности, потрясает меня настолько, что я моментально трезвею.

– Вы… – В решимости вывести Фрэнки на чистую воду мне не откажешь. Но в тот момент, когда я уже готова сделать это, раздается звонок. Фрэнки делает извинительный жест рукой и вынимает мобильник из заднего кармана джинсов.

У Алекса Гринблата, знаменитого галериста и Спасителя мира, нет мобильного телефона, почему-то думаю я.

Его костюм стоит целое состояние, сожравшее бы половину парагвайского бюджета, в его туфли можно смотреться, как в воды Мексиканского залива, его холеное лицо украшает страницы журналов (я держала в руках один, но есть ведь и другие!) – и только с мобильным телефоном вышла неувязка. Да что там неувязка – вопиющее несоответствие с образом. Богатые и знаменитые (а Алекс относится именно к этой категории людей) связаны с миром, которым они правят, незримой сотовой пуповиной. Я провела с ним несколько долгих часов; я была с ним вечером, когда разрабатывается стратегия, и утром, когда определяется тактика, – и ни одного звонка. Ни единого.

Занятая мыслями об Алексе, я не сразу переключаюсь на Фрэнки.

Он все еще разговаривает по телефону, и в этом разговоре тоже есть странности. Франсуа Пеллетье – это имя было внесено мной в регистрационную карточку. Фрэнки – представился он сам. Но ни английских, ни французских слов я не слышу.

И уж тем более арабских. Язык, на котором изъясняется Фрэнки, мне совершенно не знаком.

За редкими исключениями, смутными ассоциациями, всплывающими то тут, то там, подобно прогалинам в подтаявшем снегу. Мне чудится что-то южноевропейское (сербское? хорватское?), в следующий момент я сползаю к чешскому, за три года, что я провела в Эс-Суэйре, мне ни разу не приходилось спотыкаться о столь причудливые корни.