Пушкин и другие флотские. Морские рассказы

Писатели скромны, чудаковаты, заняты вечным подмечанием моментов.

Выглядели братья по войне будто без понтов в раннюю юность вернулись. Всюду, где постаревшие мальчишки с бантиками[4 - Бантиками – на бескозырках соловецкой школы юнг вместо лент на правой стороне был плоский бантик, которого мальчишки стеснялись. (Ленты с якорями не полагались по возрасту). Надпись на «беске» гласила: «Школа юнг ВМФ».], – раскованные шутки, восклицания, подколки, смех и, всеконечно, «Прощайте скалистые горы». Стопок за Победу, былые эсминцы, торпедные катера, за погибших друзей опрокинули уже бессчетно.

Нравилось им напоследок подставляться свежему беломорскому ветру. От того всё самое настоящее в их жизни недавним днём казалось. Неуёмные однокашники страстно желали продлить, а лучше – ещё круче вспенить волну юнгашеского настроя.

Приличествующим случаю столиком служила крышка над комингсом люка. На ней сервировка в духе разудалой морской вольницы. Значит: водочка, стопарики и чем занюхать.

Бывалыми подмечено: на скоростном ходу совсем иначе тостуется и пьётся.

Иначе звучат и доходят слова. Всё там заводит выдать чего-нибудь на улётном пределе. Единственная худая мысль каждым прячется: «Эх, свидимся ли вновь?»

Нет веры на тот счёт, понятно, ни у кого. А раз так, отрываются напоследок по полной. И наливают до пролива.

Артист Большого театра с намотанным замысловато вокруг шеи кашне всё порывался в гуще славного товарищества: – Ребята! Я вам сейчас спою! Во всю моготу спою!

Боже! Как великолепно смотрелся он в той воистину княжеской решимости! Даже концы шарфа за могучими плечами смутно напоминали крылатые одеяния рюриковичей, водивших русские дружины на жестокие сечи.

Широкая грудь его начинала вздыматься, прокачиваясь отменным, настоянным на море и сосновых лесах, воздухом.

А ну как до слёз проймёт горьким страдательным романсом «Гори, гори, моя звезда»? Аль обрушит, под стать себе, арию князя Игоря, заглушая перекат звяги мотора?

Первым, воздев к небесам руки, и тоже кутанным, откликался приставленный к басу шустрый московский еврей.

 – Борья! Умоляю! Не пой! Берьги горьло!!!

– Да разве ж так опекают?! – возмущалось доблестное окружение. – Сгинь, вредитель!

Сейчас же кто-либо встревал с очередным тостом или допытывался, вроде: «Помнишь ли ты Толяна рыжего?» – Из чьих будет? – Да артиллерийских электриков! Забыл? Во даё-ё-ёшь.

Уже на автомате осушалась стопка. Штоколов виновато кололся: «Толян как-то не всплыл в памяти.