Лицо порока. Роман-истерика

На столе в кухне, как всегда, было полно жратвы. Васькиной любимой жратвы. Я сел покушать и выпить.

Через час, насытившись, заскучал. И тут дёрнул меня чёрт заглянуть в гостиную. Там я увидел страшную картину… Подвешенная к люстре, в мутных бликах уличных фонарей покачивалась Хайале. Ее окоченевшее тельце, скрюченное и исхудалое, только смутно напоминало облик той милой девочки, которую я знал и к которой привык.

Я упал на пол, как подкошенный. Потом, рыдая, пошел на кухню и допил водку, горькую от слёз.

Мне все время хотелось найти какой-нибудь крючок, чтобы умереть рядом с Хайале…

Я ушёл. Брёл по проталинам, по клумбам, по дворам, по детским песочницам. Незнамо куда. Просто брёл.

Под утро я оказался в квартире на Новокузнецкой. И решил здесь умереть. Хайале не было. Васька где-то гулял.

Теперь вот, опутанный паутиной ледяной тоски, я сижу и тупо смотрю в окно. Нехотя тают сумерки. Небо тёмно-серым суконным одеялом покрывает мёртвый город.

Я собираюсь отправиться в небытиё.

Я кладу руку на пистолет, сжимаю его и медленно отрываю от подоконника.

Но вдруг раздаётся звон стекла и в окне возникает размытый силуэт белокурой женщины. Я дёргаюсь как от удара током, и ошалело таращусь на неё: Господи, кто это? Я припадаю лицом к стеклу. Никого. Только снег… Снег? Да! Первый снег! Метясь, кружась, танцуя, он осыпает просветлённую улицу. Пушистый и ласковый, белый и чистый, как надежда. Он даёт мне силу, возвращает разум. Он спасает мне жизнь. Как когда-то, двадцать лет назад…

Я тащусь на кухню, достаю из холодильника бутылку водки и наливаю.

Прямо в чашку с недопитым кофе. Выпиваю и замираю, прислушиваясь к душе. Она тихо, обессилено стонет. Ну вот, отныне в моей жизни на одну боль стало больше. Она, как и те, остальные, из острой, затмевающей разум постепенно превратится в хроническую, временами то притухая, то разгораясь и обжигая сердце.

Потери в жизни неизбежны. А душевная боль – ее спутница. Вырастая безотцовщиной, я впервые испытал что-то похожее на боль ещё в детстве, когда осознал, что мне некому, кроме неразбитной матери, пожаловаться на издевательства более взрослых пацанов, что в этом жестоком мире мне не у кого искать защиты и покровительства.

Впрочем, тогда это была не настоящая боль. Это, скорее, была лишь горечь от чувства собственной ущербности. Боль пришла потом, позже. Ее симптомы я прятал глубоко в душе, стараясь всегда держаться молодцом. Особенно в редкие приезды отца.