Гражданин начальник

 – Но общая сводка, из которой можно было бы заключить о положении вообще, понимаешь? Повторяю – сводка. Усек? Завтра жду с первыми успехами.

– Думаешь, они будут? – с сомнением спросил Ерцев.

– Уверен! – с преувеличенной напористостью произнес Пафнутьев. – Ты еще себя не знаешь! – Он повернулся к Манякину. – На тебе результаты медэкспертизы, опознание…

– А кто опознает?

– Жена. Друзья. Соратники. Соседи. Хватит? Еще кого-нибудь назвать?

– Для начала достаточно.

– Но ты же знаешь, вовсе не обязательно, чтобы опознавали все, кого я перечислил?

– Да уж сообразил.

– Слава тебе, господи! – облегченно воскликнул Пафнутьев. – И с баллистиками все нужно выяснить. Уточняю – картечь самодельная или заводская, бывают шарики от подшипников, колотый чугун, рубленый свинец и так далее. Может быть, что обнаружится – пыжи, жаканы, прокладки… Не забудь о содержимом карманов.

– Деньги? – оживился Манякин. – Так их уже санитары расхватали на сувениры.

– Какие деньги! – простонал Пафнутьев. – Блокнот, записная книжка, телефоны, квитанции, билеты на поезда и самолеты, на трамваи и автобусы, письма, наброски, бумажки для туалета…

– И это нужно? – удивился Манякин.

– Да! – заорал Пафнутьев. – Да! Изымешь для собственного употребления. Разве ты не знаешь, что в стране нет туалетной бумаги?!

Корчился от хохота Худолей, вертел головой Ерцев, не зная, как помочь товарищу, а тот озадаченно оглядывался по сторонам, пытаясь понять, что стоит за последним указанием следователя.

– Мне кажется, – медленно проговорил Манякин, – что если при пострадавшем действительно была туалетная бумага в каких-то количествах, то санитары и ее…

– Все! – закричал Пафнутьев. – Нет больше сил моих. Катитесь!

Ушли оперативники, убрался в свою каморку Худолей, в кабинете наступила тишина, и Пафнутьев со вздохом откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и закрыл глаза. Это была его привычная поза – затылком в холодную стену, выкрашенную масляной краской, и неустойчивое раскачивание на двух задних ножках стула.

Он перебирал услышанные за день слова, вспоминал лица, имена, сведения и тасовал все это, тасовал, пока не начинала устанавливаться взаимосвязь между событиями, пока не появлялся в них просвет.

В коридоре время от времени вспыхивали разговоры, перебранки, кто-то прощался, кто-то канючил, жалуясь на жизнь.