Стиратель

Он, глядя на меня, потёр руки и весело сказал: – Итак, Иванов, не хотел по-хорошему, будет по-плохому. Ты сам вынуждаешь нас применять к тебе крайние меры. Сейчас ты расскажешь правду о том, что произошло в развалинах и где деньги? Приступайте, Анатолий Петрович.

Эскулап, молча, раскрыл саквояж, достал ампулу. Затем, наполнил шприц содержимым стекляшки и подошёл ко мне. Я начал "трепыхаться" и закричал: – Что вы хотите сделать со мной? Это насилие над личностью, пытка! Я пожалуюсь прокурору!

– Не бойтесь.

Это будет безболезненно. Чем быстрее кончится допрос, тем лучше для вас.

Я понял, что убивать меня вроде бы не собираются, но укол сделать не давался. Следователь крикнул, вошли двое конвоиров и так захомутали меня, что не мог пошевелиться. Инъекция была произведена в руку.

– Все свободны! – объявил дознаватель. Мужчины вышли, мы остались вдвоём.

У меня появилось чувство тепла. Оно начало усиливаться. Вскоре я уже ощущал себя так, словно попал в раскалённую пустыню.

Страшно захотелось пить. Казалось, что от обезвоживания даже губы потрескались.

– Пить! Воды! – захрипел я. От ощущения сухости в горле, голосовые связки отказывались издавать звуки.

– Расскажешь правду, получишь целое ведро. Говори, что видел в развалинах?

После вопроса следователя, в голове появился чёрный шарик и стал быстро расти в объёме. А так как в ней тоже была "засуха", я ощутил дикую боль, которая всё увеличивалась при его расширении. Башка должна была расколоться, как переспелый арбуз.

Теперь, уже где-то вдалеке, вновь услышал вопрос следователя: – Говори, что видел в руинах завода?

И странное дело: от адского страдания я лишился своей памяти и способности рассуждать, анализировать что-то. В сознании всплывали лишь те сведения, которые касались вопроса дознавателя. И представляете, Артём: я начал излагать то, что видел в старых строениях! Это происходило помимо моей власти. Да какой воли, от неё не осталось и следа! И от того, что сообщал правду, чёрный шар стал уменьшаться в размерах.

Головная боль и сухость стали стихать.

В разуме продолжали оставаться только сведения, о произошедшей когда-то перестрелке. Я как бы лишился способности осмысленно воспринимать окружающее и даже ощущение своего бытия. Но приобрёл невероятную лёгкость и только ремни удерживали меня от полёта. Так потом казалось мне. Невозможно передать все переживаемые ощущения и эмоции, настолько это было необычно.