Понять и полюбить

Сам ты того… этого… вот! Чё б я стал друга выпроваж-ж-ж-живать! Ты ж-ж-ж мне друг, али как?

– Друг, как-никак!

– Тагды сидай! Чё встал-то? Пива ещё полфляги! Вот! В твоём доме не подадут, а в моём завсегда пож-ж-жалуйста! Пей сколь хошь! Мине для друга ничего не ж-ж-жалко, даже этой поганой браги! Ты чё думал, пошто она у меня такая крепкая, а? – наливая брагу в свой стакан, спросил Досифей Флегонта. – А вот и не знаешь.

– А мине это за ненадобностью, – поднимая стакан с пола, ответил Флегонт. – Мине, чтобы в брюхе ж-ж-жгло… вот и ладно!

– А в брюхе от чего ж-ж-жгёт? Ага, вот и не знаешь! А я тебе вовсе и не скаж-ж-жу, вот!

– А мине и не надо знать, вот!

– Как это не надо! Я к ему со всей душой, а ты морду воротишь! А вот слухай давай, и ковш с рук не выдёргивай! Мои руки, чего хотят, того и дёрж-ж-жут, – отстраняя руку с ковшом от Флегонта, возмутился Досифей.

– Вот и наливай!

– Вот и налью!

– Наливай!

– А ты мине не указывай! Ишь какой! Слухать не хошь, от чего пиво моё… брюхо ж-ж-жгёт, а туда ж-ж-же ещё! А вот ж-ж-жгёт его от гуавно!

– Чего, чего? Какого такого говна?

– Вовсе и не говна, а от гуавно, которое птицы вырабатывают.

– Это ж как они его вырабатывают?

– Как все люди, через ж-ж-жопу! – гордо ответил Досифей. – Я его с под крыши наскрёб, и в брагу накидал. Я тебе сичас покаж-ж-жу, у меня ещё маненько осталось… где-то.

– Ах, ты засранец ты поганый! Друга говном напоил! Да… за это знаешь, чего делают?.. Морду бьют, вот! – вознегодовал Флегонт, и, приподнявшись, замахнулся, но не удержался на ногах и повалился с лавки на пол, переворачивая по-пути стол, который опрокинул флягу с брагой.

– А-а-а! – взревел Досифей и бросился с кулаками на Флегонта.

Они лупасили друг друга до тех пор, пока не обессилели, и пока с лица не потекла кровь.

После побоища, Флегонт с трудом встал на ноги и, покачиваясь, направился к двери.

Досифей проводил взглядом закрывающуюся за ним дверь, и тотчас, не поднимаясь с пола, захрапел с глубоком пьяном сне.

…

Клавдия сидела у окна и с тоской в глазах смотрела на бьющие по стеклу снежные струи.

– И где его черти носят? – шептала, и предчувствие беды сжимало её сердце.

Всю ночь печная труба тянула тоскливую ноющую песнь. Беспокойно спала Клавдия под её вой. Беснующаяся вьюга стихла лишь под утро. С первыми проблесками света Клавдия повязала на голову шаль, надела зипун и, сунув ноги в валенки, вышла из дома.