Копье Милосердия

Таким детям давали приличное образование, на их содержание выделялись деньги, а воспитатели уродца освобождались от всех налогов и повинностей.

– Брат, ты интригуешь меня… – Кампани почему-то заволновался. – Я слушаю.

Арманка передал ему содержания разговора царя с купцом Трифоном Коробейниковым почти слово в слово. Когда он закончил, коадьютор от огромного волнения вскочил и начал быстро ходить из угла в угол; так ему лучше думалось.

Копье! Уж не копье ли это святого Лонгина-сотника?! Если это так и если это копье попадет в руки русских варваров, то тогда мир погрузится в пучину хаоса.

Нет, только не это! Копье должно принадлежать папскому престолу!

Коадьютор, всегда отличавшийся стремительностью в действиях и логичностью рассуждений, практически мгновенно разработал план и принял решение.

– Прихвати с собой бутылку вина и полезай наверх, – приказал он карле. – Это чтобы тебе не замерзнуть. Посиди там, пока я напишу письмо…

Он опасался, что в его комнату в любой момент может зайти непрошеный гость – кто-нибудь из дьяков.

Или начальник стрельцов, охранявших посольство. И если московиты увидят карлу, то быть беде.

Кампани нашел нужный кусок пергамента (бумаге шифрованное письмо он опасался доверять), достал плотно закрытый каламарь*, наполненный особыми чернилами, и взялся за перо. Коадьютор решил написать послание архиепископу виленскому и краковскому Юрию Радзивиллу, професу ордена. Потомок древнего литовского рода отличался огромной приверженностью вере; он неистово преследовал иноверцев и сжигал антикатолические труды.

Кроме того, Юрий Радзивилл, как и сам Кампани, был человеком действия.

«Ясновельможный милостивый пан, ваше высокопреосвященство!..», – начал выводить коадьютор крупным разборчивым почерком; архиепископ, которому еще не исполнилось и тридцати лет, был слаб глазами и терпеть не мог неряшливости в письмах и людей, которые не дружили с каллиграфией. Конечно же, на пергаменте строилась рядами латынь, но человеку, несведущему в шифре, послание коадьютора показалось бы абракадаброй.

Кампани трудился над письмом битый час. Карла, несмотря на доброе вино, изрядно продрог (коадьютор даже слышал, как он стучит зубами), когда иезуит милостиво приказал ему вернуться в комнату, что шут и поспешил сделать. Он сразу же прилепился к печке и стоял с ней в обнимку, постанывая от удовольствия, несколько минут. Кампани не торопил его; уж ему-то хорошо известно такое состояние.