Я, Иосиф Прекрасный

И теперь оно было искажено гримасой страдания, потому что нашёлся кто-то на трибунах, кто не оценил его талант, более того, он заснул, не желая смотреть на блистательную игру императора.

Страдающее выражение лица Нерона сменилось выражением гнева. Он повёл взглядом по театру и увидел того, кто нагло храпел.

Тегеллин тоже был растерян, не зная, какой сигнал дать клаке. Но привыкший быстро реагировать, он вскочил на орхестру и, наступая на ноги сенаторам и полководцам, промчался к тому месту, где сидел, запрокинув седовласую голову Веспасиан Флавий.

С ходу префект нанёс удар жезлом по голове полководца. Тот, ещё не проснувшись, выкинул вперёд правую руку и крикнул:

– Легион, делай как я!

– Проклятый, – сквозь зубы процедил в бешенстве император, – ну, я тебе покажу легион.

И он сильным движением руки ударил по струнам кифары, и запел. Голос его был сиплым, а игра на кифаре неверной, однако все, кто присутствовал на трибунах, особенно облитые бычьей кровью актёры, были в ужасе, потому что видели гнев принцепса.

Едва он кончил своё пение, как актёры вскочили на ноги и яростно ударили в ладоши, восклицая:

– Божественный голос! Игра достойная только богов Олимпа!

– Сам Аполлон завидует, глядя на Гекубу!

Шквал аплодисментов, не греческих мерных, а римских, раздался на трибунах и заглушил истерические крики сенаторов:

– О, божественный Аполлон. О, боги, что за голос! Какие сладчайшие звуки! – и они в исступлении хватали себя за головы и качали ими.

Душа Нерона смягчилась.

Он опустился на колено и протянул к зрителям правую руку.

Граждане Рима вскочили со своих мест с лицами облитыми слезами умиления и в едином порыве закричали:

– Август, наслади нас своим божественным голосом! Не лишай нас удовольствия слушать тебя!

Нерон поклонился и, подумав, сиплым голосом сказал, что он готов выполнить требование зрителей, но будет петь «Ниобу». Он пел три часа подряд. По нужде выйти из театра было нельзя, так как преторианцы бдительно сторожили все выходы с трибун.

И люди, то ли изнемогавшие от естественной нужды, толи от божественного пения Нерона, осторожно, ползком уходили к стене и перелезали через неё, иные, прикинувшись мёртвыми, с размаху падали с лавок в проходы. Преторианцы клали их на носилки и выносили на улицы. Там хитрые зрители чудесным образом оживали.

На трибунах раздался писк новорождённого младенца, но роженица молчала. Люди сидели неподвижно, словно каменные статуи.