Я, Иосиф Прекрасный

Боялись почесаться, утереть пот с лица, шумно вздохнуть, отвести взгляд от императора, потому что преторианцы внимательно следили за направлением взглядов зрителей.

Когда Нерон закончил своё пение, то к нему, не ожидая его приказа, метнулись уставшие, измученные ожиданием и страхом руководители театра с золотым венком победителя и денежным призом.

– Патробий, – приказал он вольноотпущеннику, – дай Греку сто тысяч сестерциев и скажи ему… ничего не говори.

– А может быть, ему лучше подойдут Гемонии? – мрачно усмехнувшись, ответил Патробий, который в кабинете императора был министром по прошениям и был пугалом города, так как ни одна казнь не проходила без его участия.

– Нет. Пускай живёт и страшится моего Гения… Тегеллин, как я пел? – уже на ходу спросил Нерон префекта.

– Как всегда божественно. Зрители боялись пошевелиться, чтобы чего-нибудь не упустить.

– Да, я заметил, – смущённо улыбнувшись, с удовольствием сказал Нерон. – И я хотел спеть ещё, но сегодня я решил забрать Поппею у Отона.

– Август, он наслаждается ею вместо того, чтобы только делать вид, что она его жена.

– Мне это по душе, – задумчиво пробормотал Нерон, спускаясь по ступеням в сумрачный проход под трибунами, идя следом за преторианцами.

Он резким движением передвинул висевшую сбоку на плече кифару на живот и, охваченный жаждой творчества, на ходу трогая пальцами струны инструмента, начал сочинять новую песню, но, вспомнив Грека, поморщился лицом и посмотрел на Патробия, который шёл слева от него, словно что-то ожидая, буркнул:

– Ты всё ещё здесь?

– Август, ты не договорил относительно Грека.

– Хм… па-па-па-ра… – протянул Нерон, настороженно вылавливая в памяти ускользающую мелодию, и раздражённо мотнул головой, перебил самого себя: – То, что мне нужно, Патробий, ты знаешь. Иди. Не мешай.

– Я хотел услышать от тебя, Август, какое лекарство дать актёру, чтобы он лучше запел: медленное или быстрое?

– Конечно, медленное.

Но Патробий и преторианцы не смогли найти в театре Грека Пирра. Он в это время в длинной, грязной рубахе раба, с опущенными на лицо накладными волосами мчался по улицам города, боясь оглянуться, каждую секунду ожидая услышать властный, грозный крик за спиной: «Стой!»

Конечно, Грек не раз и не два играл роли благородных Героев, обречённых по воле богов или земных владык, разумеется, греческих, покончить самоубийством.