Ведьма полесская

Ей не терпелось узнать, кто и зачем приходил. Она хотела уже спросить об этом, но мать её опередила:

– Петро, уж не стряслось ли где чего худого? Кому это в такой час неймётся?

– А-а, так… Ничего важного. У нас любят устроить переполох при ловле блох, – попробовал отшутиться Петро, но какой-то тяжёлый осадок от этого не исчез, и он всё же добавил всерьёз: – Пан Хилькевич завтра приезжает, так Прасковья Фёдоровна беспокоится, чтоб всё в порядке было к их приезду. Аж ночью посыльного спровадила. Вот бабы!

– А-а, – облегчённо протянула Марфа.

– Сыч приходил. Кондрат. Только странный он какой-то был. Небось отправить отправили, а разбудить забыли.

Агафья собиралась было ещё что-то спросить, но вдруг так и замерла с открытым ртом, услышав о Сыче. Расширенные от ужаса её глаза смотрели в темноту, и воля женщины была скованна неописуемым страхом. Петро ничего этого не заметил.

Марылю тоже обуял ужас, и у неё вырвался крик:

– Тата, ты что говоришь?! Сыча ж ещё на Покров похоронили! Как ты мог так обознаться?!

– Да не обознался я! Он даже… – огрызнулся Петро, словно его в чём-то винили, и тут же осёкся, осознав наконец, чудовищную сущность случившегося.

Холодная испарина покрыла лицо и тело приказчика. Разум отказывался верить в произошедшее. Но в то же время Петро начал осознавать, что только сейчас он возвращался в настоящий мир. Перед этим, как только он отворил дверь, на него снизошла какая-то пелена, окутавшая туманом сознание и убравшая из памяти и похороны Сыча, и то, что он давно уже покойник.

Ясность мысли окончательно восстановилась, и от этого Петру стало ещё хуже. Панический страх вверг семью приказчика в какое-то безмолвное оцепенение.

Марыля, до боли закусив войлочное одеяло, еле сдерживала вырывающийся крик страха. Ей хотелось лишь одного – проснуться. Ей хотелось, чтобы это был всего лишь сон, кошмарный сон!

Марфа, как ни странно, не паниковала и по-бабьи не выла; не причитала и не рвала в истерике на себе одежду.

Сам же Петро, сидя на полатях и сжимая голову руками, словно оправдываясь, начал нервно бормотать:

– Как же так? Что ж теперь рабить? Господи Иисусе… И голос его не сразу признал… и воду обнюхивал, словно зверь какой. Не! Не может такого быть! Темно – вот и обознался.