Ложный король

 – И потому я искренне прошу прощения у покойных и молюсь, чтобы Единый Бог даровал усопшим душу и пустил под своё крыло, как мучеников, несмотря на их дикие верования.

Иммеле осталась к его словам равнодушна, и раболепные надежды опытного льстеца втянуть в свои сети королеву лопнули, как мыльный пузырь.

Отец Симоне оскалил крысиные зубки, затаив ядовитую обиду.

– Как хорошо, ваше величество, – заметил священник, расплывшись в елейной улыбке, обращённой к более благосклонному к своей персоне Теабрану, – что ваша матушка вместе с леди Улиссой, сэром Ричардом и сэром Виллемом уже в Туренсворде и к нашему приезду всё будет готово.

Сэр Ричард говорил, что распорядится предоставить своей дражайшей сестре и матери лучшие покои – разумеется, лучшие после покоев короля, а ваших детей разместит в покоях принцесс. Конечно, в них полно дамских безделушек, но слуги всё приберут. Опять же едва ли кто-то поспешит примерить платья принцессы Вечеры, но ткани, из которых они пошиты, прекрасно подойдут для иного декора.

– Девочка мертва всего несколько часов! – вспыхнула Иммеле. Бледная, с синими жилками рука сжала платок. – А вы уже распоряжаетесь её вещами, как мародёры!

– Что такое «маратёры»? – отвлёкся от покалеченного солдатика Дункан и прислонился щёчкой к маминой руке.

– Иммеле! – прикрикнул на жену Теабран, вовсе растеряв самообладание от такой вопиющей, по его мнению, наглости.

– Её простыни ещё не остыли, а вы уже думаете, куда деть её вещи, будто это какое-то барахло! Что ещё ты сделаешь? Драгоценности её отдашь матери? Отдашь её платья на тряпки?

– Если я так захочу, – с холодной злобой ответил Теабран.

 – Я – король.

– Я – кор-р-роль, – повторил за отцом Дункан, опрокидывая солдатика.

– Пока ещё нет, – спокойно ответила Иммеле. – Или коронация уже состоялась?

Теабран помрачнел.

Карета снова сильно накренилась, раздался жуткий треск. Теабран выглянул в окно сквозь узкую щель между плотными занавесками.

Из-под колеса выскочил осколок отломленного бычьего рога. Серая, искромсанная мечами туша осталась недвижима. Рядом с пробитой головой животного валялся заляпанный засохшими на жаре кровавыми разводами кирасирский ксифос. Губы мужчины брезгливо скривились, и он зашторил окно, в отличие от отца Буккапекки, который в ответ на ужасный крен улиткой выпучил глаз в щель между стенкой кареты и занавеской.

– Сколько же добра пропадает, – вздохнул священник.