Страна Яблок

Как коллектив скажет, – сказал я сожалеюще-виновато. Словно расторговавшийся в ноль рыночный продавец позднему покупателю.

– «Собрание реша-ает»! Что ты гонишь? Я с тобой как с человеком, а ты мне про собрание? Кубатов для тебя говно в фуражке? Да для вас все прошитые – говны, пыжитесь как опарыши. Хотя у меня вообще на руке времянка, такая, как и у тебя была. – Кубатов помолчал, ожидая ответа. – Я понимающе кивал. – А то я не знаю – как Серёга ваш скажет, так и будет. До хера берёт на себя, на понтах, как на колёсах.

Монахам лижет, к казакам подкатывается. Не обломится ему ни с монахами, ни с «овощами», ни с казаками.

Кубатов замолчал, вставил палец в ухо и сосредоточенно повертел. Тщательно, под разными углами.

Я ждал.

Кубатов прошёлся по всем ушным закоулкам, вытащил палец наружу и скептически его осмотрел. Взглянул на меня, как бы ожидая сочувствия по поводу незаслуженно скудного результата – так сказать, дополнительной от меня неприятности.

– Забились, как улитки, по своим раковинам! Всех подчистим.

А вашу шоблу в первую очередь – незаконное предпринимательство, нарушение закона о потребительских стандартах. Я ему рога хоть так, хоть так обломаю. Падла, мля. Ваши тоже им недовольны. Доберёмся. Ладно. Проезжайте.

Через силу протянул мне документы, положил руку на пояс, отогнул три пальца. И пошевелил.

Через триста метров направо уходила тупиковая дорожка к бывшему детскому лагерю, там и стояла машина кубатовского брата, Ивана.

Наглая рожа. Рот, как у акулы, постоянно криво полуоткрыт, словно собирается плюнуть или выругаться.

Из тех, что сдают задом, въезжают в твой стоящий автомобиль и начинают орать: «Какого хера ты здесь растопырился? Слепой, сука? Слепой?!»

– Ещё два, – сказал Иван, когда мы с Борисом уложили ему в багажник три окорока.

– Он показал – «три», – возразил я.

– А я говорю – ещё два.

– Не понял. Что за дела?

– Не можешь ещё два, – поддержал меня Борис.

– Ты-то ещё куда лезешь, дерево? Тащи, пока я добрый.

К хромой речи Бориса все привыкли и почти не переспрашивали. Только Валера Спиридонцев веселился и делал вид, что не понимает, заставлял Бориса повторять по несколько раз. Тот краснел и мучился, топтался на месте как цирковой медведь, слова комкались ещё больше. Валеру обрывали, останавливали, но делать замечания и пререкаться надоедает. Спирьке же веселиться не надоедало.

А Борису что остаётся? Кто он такой, по сути?

Работник за еду. Терпи.