Проклятие Баскервилей. Первоначальная рукопись сэра Артура Конан Дойла

– Почему?

– Мне мешал безотчётный ужас, словно за окном меня поджидает она.

– Кто?

– Собака Баскервилей.

– Занятно.

– Прошу вас, сэр, не принимайте меня за сумасшедшего! Я имею биологическое образование по специальности «Физиология человека», мне скоро стукнет восемьдесят, я никогда не верил в сказки и совершенно не боюсь смерти, просто, как вы правильно подметили, мои нервы расшатаны, и я страдаю бессонницей. Дело в том, что в Южной Африке акции, в которые я по совету знающих людей вложил все свои деньги, вскоре резко упали в цене.

Я был в полном отчаянии, как вдруг успешная оборона Мафекинга, в которой отличился ныне так почитаемый мной и не только мной лорд Баден-Пауэлл, подняла стоимость на кимберлийские алмазы до фантастических цифр, и на следующее утро я проснулся миллионером. В отличие от многих, мне удалось обуздать азарт, я вовремя остановился и вернулся домой, в то время как те, кто продолжил игру, потеряли всё. Повторяю, нервы мои изношены, однако не настолько, чтобы считать меня сумасшедшим.

– Что делала собака?

– Ничего она не делала, просто плыла в воздухе у вершины холма, натянутая, как струна. Знаете, так застывают охотничьи собаки, когда внезапно чувствуют дичь. Мне всегда казалось, что она ловит своими жуткими глазами мой взгляд! Я бросил гулять, стал безвылазно сидеть в своём замке, как филин в дупле, а несколько дней назад решил навсегда покинуть Баскервиль-холл. Последние недели пребывания в нём стали воистину сплошным кошмаром! Меня неотступно преследует предчувствие скорой гибели, я стал допоздна засиживаться в кабинете, разбирая бумаги, чтобы составить завещание, однако жуткое видение не выходит из головы, представляете? К тому же, разбирая семейный архив, я неожиданно нашёл вот это…

Аккуратно положив окурок сигары на край пепельницы, он вынул из внутреннего кармана чёрный перламутровый пенал, неловко раскрыл его, и на пол полетели пожелтевшие от времени листочки бумаги, густо исписанные чёрной тушью.

Исполнив в воздухе изящное па, они мягко опустились на ковёр.

Один из листков приземлился на тапок Холмса, мой друг нагнулся и без всякого интереса подобрал его.

– Хм, какой своеобразный почерк, чем-то напоминает готическое письмо.

– О, да, это доказывает, что рукопись, в самом деле, середины восемнадцатого века, тогда было модно так писать.

Холмс небрежно вернул листочек владельцу, в то время как я бережно собрал остальные и положил их стопкой на кофейный столик.