Испытатель. Шпион товарища Сталина

И пусть ярким синим пламенем горят политические проблемы!

Жизнь идёт независимо от того, что в очередной раз будет придумано высоколобыми черепами в высших сферах. По части невероятных придумок они – настоящие волшебники.

Вы там наверху, господа и товарищи, определяйтесь, кто прав, кто виноват, с кем вы собираетесь дружить, а с кем воевать, но не мешайте мне любить девушку, которая любит меня.

Наверху, конечно, сидят королевы, но они фигуры политические, а у меня своя Королева, и она – фигура душевная.

Никакая война, никакая идеология не отберут её у меня!

Тем более, что Хелен совсем не похожа на дубовую фанатичку-нацистку. Я давно заметил, что она по большому счёту просто плюёт на идеологическую мишуру. Девушка искренне любит лётное дело, а главное, – она искренне любит меня.

Любит ли Хелен фюрера? Что тут сказать…

Фюреры, как искусственные наросты на теле народа, приходят и уходят, а естественные человеческие отношения остаются. Вряд ли идеологические отношения немецких девушек с фюрером можно назвать чем-то естественным.

Хелен была не только красива, но и проницательна, поэтому я был убеждён, что она не может не понимать упомянутой истины, столь очевидной для каждого человека, если только в груди у него бьётся живое сердце, а не лежит мёртвым грузом холодный, как лёд, камень.

Вдруг я так захотел увидеть Хелен, её глаза, услышать удивительный бархатный голос, что мне сделалось плохо. В голове помутилось, и я вспомнил тонкий намёк Гельмута на весьма толстое обстоятельство.

Бронированная дверь в подвале ждёт меня! Снять с полки, открыть справочник и узнать дату рождения фюрера, – было делом одной минуты.

5

Неожиданно совершенно некстати явился Гельмут собственной персоной, и моё путешествие по неизведанным лабиринтам секретного метро пришлось отложить. Хитрюга Гельмут, как всегда, пришёл не один, а с новостью, и она, как всегда, была до безобразия сногсшибательной.

Вместо того, чтобы заняться тисовой аллеей, Гельмут повёл меня в сад.

Здесь под ветвистой молоденькой яблоней мы погрузились в плетёные индийские стульчики и принялись уговаривать французский коньяк сделать нас веселее и добрее.

Когда пузатая бутылка, гордо стоявшая на низенькой миниатюрной табуретке, на которой проворный Гельмут обычно подрезал ветви садовых деревьев, покорно опорожнилась наполовину, у моего собеседника, наконец, в полной мере развязался язык.