Странник в Закулисье

Впрочем, девица тут же разъяснила, что к чему, словно бы читала его мысли:

– Причина в том, что по решению Триумвирата нынешний год в Закулисье посвящён заботе о писателях. Своих, к сожалению, давно уж нет, поэтому рады всем новоприбывшим.

– И много их, то есть таких, как я?

– Да, в общем-то, не густо. Трое застрелились, пятеро наглотались морфия… – и словно опровергая ужасную догадку, которая вот-вот могла возникнуть в голове Семёна Васильевича, уточнила: – Вы только не подумайте, что с жизнью они покончили здесь, в Закулисье.

Нет-нет, у нас эфтаназия и суицид категорически запрещены! Но если есть возможность заполучить писателя-самоубийцу, мы это делаем с превеликим удовольствием. Ну вот и ваше нежданное прибытие оказалось очень кстати. Тем более, что это просто уникальный случай! Таких особенных, как вы, в нашей коллекции больше нет.

Приятно слышать, когда хвалят, даже если комплимент, что называется, с душком:

– Ну, это вы слегка переборщили.

– Вовсе нет! Ведь вы единственный писатель, который покончил с жизнью столь оригинальным способом.

Это же какое мужество надо иметь, чтобы накинуть петлю на собственную шею!

«Что правда, то правда – нелегко стоять на табурете, мысленно подводя итог прожитым годам! Однако, если здесь такой почёт и уважение к висельникам, могли бы предложить что-то повкуснее колбасы и сыра – я бы не отказался, например, от бутерброда с паюсной икрой… Увы, при таком отношении к интеллектуалам не следует удивляться тому, что в Закулисье нет своих писателей – одни наверняка едят икру от пуза, причём столовой ложкой, ну а другим, изволите ли видеть, фигу с маслом подают.

Скорее всего, писатели здесь вовсе не нужны – кто знает, что они напишут? Замучаешься каждую рукопись проверять на соответствие указаниям властей, а каждого писателя – на лояльность. Проще литературное творчество напрочь запретить».

Такие не вполне своевременные мысли пронеслись в голове Семёна Васильевича, а всё потому, что так и не дождался слов, которых только и ждёт непризнанный писатель.

Вот если бы речь зашла о рейтинге продаж его книг, тогда возникли бы совсем другие ощущения – тогда и костромской сыр мог показаться вкуснее осетрины.

И тут случилось нечто такое, чего Семён Васильевич не мог представить, даже если бы напряг всё своё не очень-то богатое воображения. А дело в том, что, пока он, для надёжности прикрыв глаза, разбирался с собственными мыслями, девица куда-то испарилась, и перед ним теперь стоял сам «Папа Хэм».