Последний атаман Ермака

И все бывшие здесь казаки повторили прощальный поклон. Не желая оставаться в полуразрушенном в ходе сражения городке, который горел в четырех местах, побрав найденные съестные припасы и оружие, без мешкотни спустились с берега к стругам, которые охранялись десятью наиболее пожилыми казаками.

– Снесите котлы да кашу готовьте, – распорядился атаман Ермак. – Отобедаем и далее погребем! Батюшка Еремей, присмотри за ранеными, надобно из них сделать годных к сражению людей! Иван Камышник, подь сюда!

От соседнего струга отозвался десятник Камышник, он только что отмыл в Иртыше от крови щит и кольчугу – в сече с татарами он был рядом с Мещеряком и не упятился от противника даже на шаг, уподобившись каменной скале.

Он успевал также присматривать и выручать молодого казака Митяя, который сущим чертом вертелся под татарскими клинками, щитом и саблей владея не хуже бывалого казака.

– Иду, Ермак Тимофеевич! Нужда в чем?

Атаман повелел десятнику и его казакам подняться в городок и оттуда доглядывать, не сватаживаются ли где поблизости бежавшие с поля боя татары для неожиданного набега на казацкий стан.

– Застанут нас с кашей во рту, не отобьемся черпаками, сложим головы на мокром песке. Поесть оставим, о том не тужите.

– Иду, атаман Ермак Тимофеевич. Наша каша от нас не уплывет. – Десятник взмахом руки поднял своих казаков со струга, повел по склону вверх к городку, над которым густо поднимался дым пожара.

– Ну вот, теперь можно спокойно ждать, когда каша упреет. Коры не поглодав, и заяц от лисицы не упрыгает, не так ли, Гришка? – пошутил атаман Ермак, наблюдая, как его стремянной расправляет небольшую скатерть на корме головного струга.

Гришка поскреб ногтями рыжеволосый затылок, качнул головой, отшутился в ответ:

– Как знать, батько Ермак! С пустым животом сноровистее средь кустов шмыгать, пузом не застрянешь!

– Ишь ты, смекалист! И поесть любит не за двоих, а за четверых.

Да, велика сибирская землица, а пахаря на ней нет настоящего. Вот бы куда русского мужика поселить да от тяжкого ярма барщины лет на десять освободить. Большим бы хлебом заколосилась здешняя земля. Не умирали бы служилые люди с жуткого голода, – вновь вспомнилась страшная своими роковыми потерями минувшая зима.