Коварный камень изумруд

Он вчера зашёл прямо к его высочеству Александру Павловичу в кабинет…

– И что?

– И нагло попросил заступиться за Петьку Словцова.

– И что?

– Будущий император отвалил золотом триста рублей… на спасение души этого… словоблудца.

– Ты считаешь, таким образом, что нам никак не заставить Катьку признаться в том, что все земли Российской империи – славянским баранам да русским свиньям – подарены? Александром Македонским подарены? Пусть его и не было в перечне живых, но бумаги о нём есть! Есть! Бумага решает дело!

Мишка Черкутинский промолчал.

Отёк коровьим лицом, обретённым от отца, порождённого в уже совершенно угасшем роду, где все младенцы рождались тихо, без ора и плача, и так же тихо помирали в детстве. Мишку Черкутинского отцу удалось за десять злотых тайком зачать не с родной супругой, а с полнотелой польской молочницей, вот он и дожил уже до тридцати лет. Но лицо так и осталось уродским, как у помазанного сахаром отца-дебила.

Работать в этой стране приходится с тем, кто есть.

Есть дебил Мишка Черкутинский, с ним и работать приходится…

Фаре де Симон вышел из-за прилавка, осторожно выглянул в оконце. Народ возле его лавки не толпился.

– Считаешь, что этого фельдъегеря…

– Егорова, – подсказал Черкутинский.

– …его надобно избавить от тягот грешной жизни?

Черкутинский вздохнул и кивнул:

– Хорошо. Избавим. Что ещё тебе царапает душу, сын мой?

– Принц. Его высочество Александр Павлович.

– Что не так делает Александр Павлович?

– Как бы её императорское величество Екатерина Алексеевна ни старалась, принц тайно любит отца.

Это я вам сообщаю в третий раз.

Тут Фаре де Симон вскипел душой, ибо в русских морозных пределах, как ты не крепись, но иезуитская сладкая выучка на морозе теряется напрочь! Иезуит заорал:

– А сколько раз тебе долбить, что людей цепляют на крючок либо по любви, либо по ненависти? А? Если сын отца любит, значит надо сделать так, чтобы он отца и убил! Убил! И тогда сын станет наш! От собственных пяток до кончика волос!

– Принц Александр Павлович – это ещё не все русские люди… – устало отозвался Мишка Черкутинский.

– Во! Вылез тут кусок твоей славянской пёсьей крови! Полячишка драный! «Не все русские»! Нам на всех русских плевать!

В иезуите заговорила пастушья кровь не единожды униженного народа. За воровство всегда унижают, но пастухи думают, что унижают несправедливо.