Добронега

Добронега

Владимир Дмитриевич Романовский

Первая книга «Русской Тетралогии» повествует о событиях в Сигтуне, Новгороде, Киеве и Константинополе, многие из которых оказались скрытыми от взгляда историков и летописцев.

Добронега

первая книга Русской Тетралогии

Владимир Дмитриевич Романовский

© Владимир Дмитриевич Романовский, 2015

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Предисловие автора

в котором объясняется, почему события, описываемые в тетралогии, следует считать подлинными, а людей, участвовавших в этих событиях, реальными

Несколько лет назад, в солнечный апрельский полдень, я сидел на ступеньках Публичной Библиотеки на Пятой Авеню и читал скучно написанную монографию об ацтеках.

Я не очень понимаю, зачем некоторым людям необходимо писать скучно, если можно писать весело и увлекательно, о тех же ацтеках, но у всякого свой вкус. Из монографии я рассчитывал извлечь какие-нибудь интересные факты для моей новой пьесы.

В какой-то момент я почувствовал, что кто-то стоит возле и смотрит на меня.

Я поднял голову.

Оказалось – да, толстый мужик лет тридцати или чуть старше, в костюме и при гластуке, с толстым старомодным портфелем. Он вежливо ко мне обратился по-русски с легким акцентом:

– Прошу прощения. Вас зовут…

Он назвал мои имя и фамилию.

– Да.

– Вы пишете исторические романы … по-английски … под псевдонимом…

Он назвал один из моих псевдонимов. Действительно, я написал к тому моменту два исторических романа, именно под этим псевдонимом.

Я кивнул. Тогда он назвал себя. Его собственные имя и фамилия мне ничего не сказали.

– Мы знакомы?

Он отрицательно мотнул головой. И сказал:

– Дело не в этом. Я являюсь потомком Тауберта. По материнской линии.

Я попытался вспомнить, кто такой Тауберт, и не вспомнил. Спросил наугад:

– Оперный певец?

Потомок заверил меня:

– Гораздо хуже. Иван Иванович Тауберт, немец по происхождению, родившийся в России, историк, классификатор, типограф.

– Что-то знакомое.

– Он был некоторое время коллегой, но не другом, Ивана Семёновича Баркова.

– Баркова? Поэта?

– Его самого.

У моего собеседника появилась на лице улыбка, которая всегда появляется у тех, кто знает русский язык, при упоминании имени Баркова. У меня, скорее всего, тоже появилась на лице такая же улыбка. Толстяк продолжил:

– Он был не только поэт, но еще и историк, и типограф, в точности как мой предок.