Возвращение Орла. Том 1

«Или всё-таки бессилия, если опять дошло до кулаков?»

– Ладно бы ещё по молодости… – вздыхал Николаич, имея в виду случай, когда Шуру едва не отчислили с последнего курса за похожую историю, в Абакане, где он, будучи комиссаром факультетского стройотряда, тоже разбил сопатку начальнику краевого штаба. Обошлось, начальник штаба официального хода делу не дал, ибо блюститель стройотрядовского сухого закона сам был пьян, но биографию Шуре подкорректировали, и, похоже, не первый раз.

Поспешил подбодрить:

– Да пусть себе хихикает, что тебе-то?

– Нет, не пусть.

Он же не просто хихикает, он ведь и живёт так, чтоб всё вокруг было хуже и хуже – хихиканья его должны же быть оправданы, у него чуть не припадок от каждого нашего успеха, он, крыса, у любого плюса вертикальную палочку отгрызёт, чтоб только минус остался… ты бы слышал, сколько в его «хи-хи» было ненависти – и к чему?!

– Может, это та ненависть, от которой и до любви – шаг?

– До могилы ему будет шаг! – Опять хрустнул кулаком.

– Не заводись, я серьёзно: уж если мы чем и особенные, так это тем, что можем с утра родину любить, а к вечеру ненавидеть.

– Не наговаривай… и не путай никогда родину и государство, – соточка принялась.

– Как это?

– Как мать и председателя профкома, Бога и генерального секретаря КПСС. Не этим мы особенные. Но то, что особенные, – это правда, и это здорово… только при чём здесь русские? Все особенные, и именно поэтому они существуют. Понимаешь, особенные – существуют, перестал быть особенным – перестал быть.

Мы и живы, покуда особенные.

– Да! – неожиданно согласился Николаич, даже обрадовался: выудил, что хотел. – Да, да – дискретность, взаимодействия, – в его физическом мозгу сработала релюшка, и он уже привычно начал было рассуждать в других категориях, подводя частное человеческое под общефизическое, – да, без особенности – тепловая каша, энтропия, смерть. Если бы в природе существовало хотя бы два абсолютно одинаковых, скажем, электрона, то…

– Заметь, – успел остановить его Капитан, – не лучшие, не самые правильные, это в самом деле уродство, но этим-то мы как раз и не грешны, а – особенные.

– А – чем?

– Самим бы узнать… хотя, конечно, всё и так ясно.

– Наливать?..

– Наливай… а как ты сказал про пройденный путь?

– Это не я, это Чаадаев. Мы будем истинно свободны от влияния чужеземных идей лишь с того дня…

– Да-да, когда уразумеем пройденный нами путь.

– Вполне.