Дьявол и Город Крови 3: тайны гор, которых не было на карте

Теперь обогревались лишь ветвью неугасимого полена, которая за ночь успевала врасти в камень, оставляя что-то от себя даже здесь. Но и она не могли согреть этот унылый холодный край, с промерзлыми камнями. Живая вода, наверное, давно перестала бы быть живой, если бы Дьявол то и дело не колдовал над ней, добавляя в бутыль снега, растаивая его над неугасимым поленом и закупоривая на ночь. И чем выше поднимались, тем труднее становилось дышать, кислорода катастрофически не хватало, кружилась голова, от слабости в теле подкашивались ноги.

Приходилось останавливаться для акклиматизации, а иногда спускаться, чтобы дать организму перестроится под новые условия выживания. Наверное, поэтому Дьявол их не торопил.

Плюсы в их путешествии были лишь в том, что так высоко даже орлы залетали редко – можно не бояться ни оборотней, ни вампиров. Вернее, не было врага, от которого приходилось бы прятаться. Но Дьявол оставался Дьяволом – ничем врага не лучше. Он ни на минуту не оставлял их беззаботными, то заставляя выбивать в камне ступени, то устраивать грот так, словно собирались поселиться в нем навечно, то исследовать местность и рисовать карту, отмечая горы и горные гряды, которые лежали слева и справа, даже вершины, которые вдруг становились видимыми из-за дальних гор.

А перед сном, пока Борзеевич готовил еду, час или полтора успевал помучить Маньку, несколько усложнив владение посохом, который был то мечем, то доброй дубиной, и стрельбу из лука, когда стрелу могло подхватить и унести ветром в неизвестном направлении, так что найти ее не представлялось возможным.

И теперь заставлял взбираться уже не на деревья, а на скалы, иной раз в полной темноте, когда не видно ни зги. А чтобы уж совсем не оставить ей мысли о самой себе, на третий раз завязывал глаза черной повязкой, проверяя, тьма была тьмой, или же она могла видеть, и так ли хорошо запомнила выступы.

В такие часы Манька Дьявола ненавидела. Даже спать приходилось в железных обуви, сжимая в руке посох, чтобы боевая единица открылась ей по-новому.

А как по-новому? Железо, оно и есть железо…

Голод и вправду уничтожал железный каравай, как булку с маком. Никакой другой еды найти здесь было невозможно. Крупу и съестные припасы приходилось экономить, всыпая в кастрюльку щепотками, а до места, где могли вырастить себе еду, было далеко. На седьмой день Борзеевич навострился глотать камни, утверждая, что это съедобно и что не камни это, а какая-то древняя первородная форма жизни, с которой все началось.