Украсть у президента

– Идёмте, – сдалась Ведьмакина.

Вдвоём они по лестнице прямо из гостиной поднялись на второй этаж. Недлинный коридор. Несколько дверей. Они прошли в самый конец коридора, Алла Михайловна толкнула незапертую дверь, и Корнышев увидел рабочий кабинет полковника Ведьмакина. Небольшая комната с единственным окном. Корнышев потянул за шнур, пластинки жалюзи повернулись, впустив в комнату солнечный свет. Стол. Кресло. Какой-то цветок в углу. Диван у стены. И над диваном – сейф, вмонтированный в стену. Корнышев бесцеремонно, будто и не было рядом с ним Аллы Михайловны, один за другим выдвинул ящики стола.

Ничего. Ни единого листка бумаги. Вообще никаких предметов. Корнышев озадаченно посмотрел на Ведьмакину. Она молчала. Тогда Корнышев перевёл взгляд на сейф.

– У вас есть ключ от этого сейфа?

– Он открывается без ключа. Надо только знать код.

– Вы его знаете?

– Да, – ответила Алла Михайловна, подошла к сейфу, набрала код, распахнула дверцу.

Пусто. Ничего. Корнышев приблизился, провёл ладонью по металлическому нутру сейфа, будто не верил, что в таком серьёзном сейфе можно хранить всего-навсего воздух.

– Где бумаги? – спросил Корнышев. – Где компьютер, который когда-то стоял вот здесь?

Он ткнул пальцем в поверхность стола, где действительно было место, выгоревшее под нестерпимо ярким кипрским солнцем меньше, чем остальная часть столешницы.

– Компьютер Саша забрал с собой в Москву, – сказала Алла Михайловна. – В свою последнюю поездку. А перед поездкой все бумаги он уничтожил.

После него ничего не осталось. Вы же видите, пустая комната.

* * *

Чаепитие началось не чаем, а вином. Алла Михайловна из вежливости выставила на стол бутылку белого сухого «Паломино», а Корнышев не стал отказываться.

– Давайте помянем Александра Никифоровича, – предложил он со сдержанной строгостью и это, похоже, позволило ему окончательно стать своим для младших Ведьмакиных.

И только Алла Михайловна пребывала в напряжении, хотя старательно это скрывала.

Выпили, не чокаясь.

Всем взгрустнулось, и даже Корнышев старательно изображал скорбь. Алла Михайловна разливала по чашкам чай, Екатерина расспрашивала Корнышева о Москве, он отвечал на вопросы, и обстановка стала если не сердечной, то неформальной уж точно. Но всё это продолжалось недолго. Алла Михайловна, обнаружив, с какой готовностью дочь улетает мыслями в прошлое, вдруг вмешалась в разговор и демонстративно увела его в другое русло, и это выглядело так нарочито, что было видно всем.