Амнезия, или Фанера над Парижем

– Если память восстанавливается, почему же я не помню своих домогательств к ка-кой-то уборщице?

Мария опасливо оглядывается, потом наклоняется ко мне.

– Да ничего и не было, с этой уборщицей. А то, что не помните, как вас перевели, так потому что ввели большую дозу.

Мария наклоняется еще ниже и, почти касаясь своими божественными губами моего уха, добавляет:

– Я буду давать вам только витаминки, вместо аминазина. Не проболтайтесь.

Я вижу совсем близко ее груди, чувствую их запах,…Похоже, я готов вспомнить что угодно, лишь бы она наклонилась еще чуть-чуть, но она выпрямляется и собирается уходить.

– Мария! – невольно вырывается у меня.

Девушка, уже шагнувшая в проход, оборачивается.

– Как ты думаешь, надолго я здесь?

– Не торопитесь. Отдохните. Только не делайте резких движений. Я постараюсь, чтобы вас не залечили.

Я не могу допустить, чтобы она ушла и цепляюсь за нее как клещ.

– У меня еще вопрос.

– Какой?

Она смотрит на меня таким теплым ожидающим взглядом, что я сбиваюсь с только что созревшей мысли.

– Ты дежуришь и по ночам? – неожиданно спрашиваю я.

– Бывает, – глаза Марии прищуриваются.

– Да нет, ты не поняла, – заметаю следы я. – Я же безобидный…

– Это, в каком смысле? – уже любопытствует она.

– Ты же читала историю.

– И что?

У меня никак не поворачивается язык назвать себя словом, которое кажется мне ругательным.

– Там же написано, что я… этот…

Мария смотрит на меня озадаченно.

– Импотент, что ли?

Я отвожу глаза в сторону и киваю.

– Ничего подобного. Скорее наоборот.

– Мне так сказали. Абсолютная недееспособность.

Мария фыркает.

– Так это, чтобы вы не замышляли ничего. В этом их ошибка.

– Так я что… не безнадежный? – спрашиваю, хотя самому еще не понятно о чем я.

– Вам только надо прийти в форму, – темнит Мария и, прежде чем уйти, лукаво

улыбается.

Не понимаю о чем они тут все. То в себя, то в форму…

Мои извилины, в наличие которых я вообще сомневался, утомляют меня ненуж-ными рассуждениями.

Может быть это перед тем как выпрямиться окончательно? По крайней мере, аминазин действует, и напрасно я уклоняюсь от лечения. Мне его надо принимать многократно умноженными дозами. После такой химиотерапии ни одному хирургу не удастся обнаружить в полушариях и признаков мыслительной деятельности, и тогда интервенции памяти можно не опасаться. От одной мысли, что я, когда-нибудь, покину эту палату, мне становится страшно. А здесь мне комфортно.