Кровь алая и кровь серая

Убедившись, что Зайрут действительно ушёл, новый наместник посмотрел на доктора Ровенски и прошептал:

– Ну, здравствуй, что ли, Вита…

– Эдмунд, – Ровенски повисла у него на шее, прижавшись щекой к плечу. – Если бы ты знал, как ты вовремя…

– Тихо, тихо. Всё хорошо теперь. Надеюсь, эта синяя краска с кожи хорошо оттирается… Ты мне лучше скажи, этот тип, Зайрут, он не обижал тебя?

– Не сказала бы, – улыбнулась, шмыгнув носом, Вита. – Он даже назначил меня временной женой. Манер у этих ребят, конечно, никаких, но обращались со мной сносно.

Только вот… только… – и она опять заплакала.

– Что такое?

– Эдмунд… пойдём… Ты должен это увидеть…

*

– Но… как такое могло произойти? – профессор Ловеч с такой силой принялся протирать очки, что стёкла на них едва не треснули, и снова уставился на Двадцать седьмого. Тот по-прежнему спокойно спал на кушетке. Вита, вытирая слёзы уголком своего платка, прошептала:

– Я не знаю…

…За пару часов до этого доктор Ровенски с энтузиазмом принялась приводить Двадцать седьмого в порядок.

Сперва она решила вымыть бедолагу. Водные процедуры явно пришлись пациенту по вкусу: он окончательно успокоился и даже, казалось, повеселел.

– Вот, это мне нравится, – орудуя губкой, подмигнула доктор Ровенски. – Потерпи, сделаем из тебя человека. А там, глядишь, может и головушку твою починим. Ну-ка, открой рот, дружок. Ты смотри! Да у тебя почти все зубы целы. Ты просто везунчик, Двадцать седьмой. А что у тебя с глазом?

Вита осторожно принялась удалять корку из крови и грязи, покрывавшую всю правую половину лица её подопечного.

Увы, здесь Двадцать седьмому повезло не так сильно, как с зубами.

– Ох-ох-ох, – доктор Ровенски вздохнула. – Кто же тебе глазик-то выбил, бедолага? И с волосами у тебя, смотрю, печаль. Один сплошной колтун на голове. Ты уж не обессудь, приятель, но я тебя налысо побрею. Да ты не переживай, волосы – не ноги, отрастут. Только сперва раны твои обработаю, хорошо?

Двадцать седьмой промычал что-то невразумительное.

Вита осторожно начала промывать раны на груди пациента. Тот стойко переносил её манипуляции, хотя вряд ли испытывал от этого удовольствие: ведь его кожа местами была содрана до мяса. Неожиданно доктор Ровенски остановилась, прищурив глаза:

– Опаньки, да тут, я смотрю, хирургическое вмешательство было. И не одно, – Вита осторожно провела пальцами по левой стороне груди Двадцать седьмого.