Ночь черного хрусталя

Кирпичная будка с черепом и костями в десятке метров от дороги стояла с распахнутой железной дверцей, и внутри ее, как все легче становилось различить, желто отсвечивали пряди медных проводов. Местами ровное темно-серое покрытие дороги было усеяно мелкими крошками разбитых автомобильных стекол; какие-то тряпки валялись, остатки одежды, клочья газет, яркие журнальные обложки. Вот на какую дорогу вышли и двинулись по ней Ева с двумя спутниками: что же удивительного в том, что нелегко было ей ступать босиком.

– Господи, Ева! – воскликнул Милов, прямо-таки ужаснувшись.

– Где прошлогодний снег, – она старалась еще шутить.

Милов снял свои туфли, носки.

– Немедленно обуйтесь. Не смущайтесь – носки я меняю дважды в день, старый предрассудок.

– Вот еще! – сказала она. – У меня двадцать три с половиной, а у вас…

– Двадцать пять, – сказал Милов, – и набейте в носы травы или вот вам тряпка…

– Я, к сожалению, не могу помочь, – сказал Граве, – у меня двадцать девятый номер.

– Обойдусь. Да и, наверное, на этой дороге можно найти все, что угодно – и пару обуви в том числе. За меня не волнуйтесь, я считаю, что легко отделался: иначе мне пришлось бы нести Еву на руках – это было бы, конечно, приятней, но тогда я лишился бы маневренности.

– И почему я не отказалась наотрез? – усмехнулась Ева, но во взгляде, который она подняла на Милова, было странное какое-то выражение – словно она впервые его увидела; да так оно и было по сути дела: при свете – впервые.

– О Дан, что это такое? Нет, я не могу, не выдержу! Прелестно, неподражаемо прелестно…

Она заливалась, будто не было страхов, пещер, грязной реки, заваленной дороги, стертых ног. Может быть, и было в ее смехе что-то от истерики, но все же главным оставалось веселье.

– Да в чем дело? – Милов уже готов был обидеться.

– Галстук, Дан, ваш галстук! Где вы ухитрились откопать такой шедевр?

Галстук у Милова, теперь уже хорошо видный в глубоком вырезе свитера, был и на самом деле выдающимся: шириной в лопату – таких давно уже никто не носил – он бросался в глаза еще и редкой до безвкусия расцветкой – громадными красными розами, зелеными листьями, а над ними – райской птицей всех цветов радуги…

– Это у вас там делают такие? Снимите, Дан, ради Бога, иначе я просто не выживу – смех убьет меня!

– Ни за что! – сказал Милов торжественно.