Лохк-Морен. Крепость Блефлэйм.

Если в столице узнавали о таком нарушении законов короля, судья сам отправлялся на эшафот. Герцог Финган за последние десять лет проредил численность судей в королевстве, многих приговорив к смерти, иных сослав на каторгу. Но в таком глухом краю, как этот проклятый Лохк-Морен, полностью оправдывающий своё древнее, истинное прозвание, кто будет бороться за справедливость! Особенно, за справедливость в отношении бродяги?!

– Сир, будьте благоразумны, этого благородного рыцаря бездушный сатрапа приговорил к смертной казни, руководствуясь абсолютно диким поводом! Он прировнял какого-то большого тритона, представляющего опасность для крестьян и путников, с самим королём! Будь у меня возможность, а у достославного сира время, я бы отправил письма в канцелярию, лорду-протектору, и в Королевский суд! Судья Смолет выжил из ума и представляет опасность для всех людей, в то время как преступники спокойно разгуливают по городу! О, где же слава короля!

Голос подал слева от Томаса старик в рваных одеждах, но с благородным лицом, покрытым пылью или грязью.

С классическими следами пьянства, он тем не менее, не потерял окончательно человеческий облик, и попытался хоть как-то прикрыть свои прорехи с помощью завалявшейся в соломе мешковины. Вышло так, что теперь он стал напоминать огородное чучело, пускай и благородным лицом и учтивыми манерами.

– Э-э-э, Брайтон, этот парень уже от страха забылся. Смотри, даже головы не повернул! Эй, рыцарь! Чего лежишь, как тюфяк?! Встань, встань я говорю! Отвечай, когда с тобой разговаривают!

С пола поднялся высокий и худой, заросший черноволосый бродяга, судя по клейму на лице – насильник.

Аристократ умолк, опасливо поглядывая на агрессивного сокамерника. Первый заключённый, заговоривший о хлебе, быстро переместился к стене, нырнув в кучу сена. Высокий брюнет явно полагал себя сильнее всех в камере. Томас молчал, даже головы не повернул. Его мысли были сейчас заняты отнюдь не хамом, или хлебом, а проблемой, как ему выкрутиться из сложившегося неприятного узла его жизни. Брюнет подошёл к нему и неожиданно пнул в бок, с рыком, от которого остальные заключённые вжались в сено.

– Эй, щенок, отвечай, когда с тобой разговар….

Но вот договорить он не успел. Он занёс ногу и почти ударил Томаса, когда слова покинули уста хама. Почти. В самый последний момент Томас вильнул в сторону, зажал правой рукой ступню, обутую в какие-то вонючие обмотки, и правой же ногой ударил противника в низ живота.