Жаркое лето сорок второго

– Нет твердой гарантии того, что мы сможем быстро прорвать оборонительные позиции немцев. Они ждут нашего наступления на севере и наверняка приготовились к затяжной обороне. Увязнув в её преодолении, мы можем получить удар во фланг, и на этом все и закончится. Гораздо разумнее дать врагу ударить первому, выяснить направление его главного удара и только тогда отдавать приказ о наступлении.

– Я вас хорошо понял, товарищ Рокоссовский, – с гневом произнес Мехлис, – о вашей вредоносной позиции, направленной на срыв наступления, будет сегодня же доложено в Москву, товарищу Сталину.

Можете не сомневаться! И о вашем в ней участии, товарищ майор, тоже, – грозно пообещал Зиньковичу Мехлис.

Будь на месте Рокоссовского Козлов, после этих слов он бы наверняка попытался отговорить Мехлиса от подобных действий, но «литвин» был сделан из иного теста.

– Это ваше законное право, товарищ заместитель наркома. Но прежде чем вы это сделаете, я хотел бы просить вас присутствовать при моем разговоре со Ставкой.

Я считаю, что полученные сведения нужно довести до сведения товарища Сталина, и мне бы не хотелось, чтобы у него сложилось мнение, что в штабе Крымфронта нет единого мнения.

Слова генерала несколько озадачили Мехлиса, ибо не укладывались в его привычную линейную логику. Рокоссовский не юлил, не уговаривал и не хитрил. За время общения с комфронта, представитель Ставки быстро уяснил, что по спорному вопросу он предпочитает договориться, а не идти окольными путями.

Как бы Мехлис ни был взвинчен сомнением генерала в нужности наступления, но с логикой его предложения согласился.

– Хорошо. Я думаю, это будет честно в отношении друг друга, но прежде чем звонить, ответьте мне на вопрос. Если товарищ Сталин прикажет вам наступать, вы это сделаете или будете искать новые увертки?

– Я это сделаю, товарищ Мехлис, – твердо заверил собеседника Рокоссовский, и, посмотрев ему в глаза, Мехлис не нашел повода усомниться в его искренности.

Полный уверенности в благополучном для себя исходе спора, Мехлис быстро связался сначала с секретарем Сталина Поскребышевым, а затем и с самим вождем. С плохо скрываемым превосходством он слушал, как Рокоссовский докладывал Верховному положение дел, как вождь делал различные уточнения и генерал отвечал ему.